Меню

Весело светит солнце серебряной лентой блестит река



Зимняя тетрадь

Михайлов Ер Дивное время — зима. Морозное, жестокое, но – волшебное.
Виктор Гюго

Зимний лес, как сказочная декорация.
На спектакле природы красуется.
Замечательно выглядит эта номинация,
Бело-синими красками на сцене рисуется.
А художник спектакля Мороз-батюшка,
Полотна малюет с метелями да вьюгами.
Постановщица представления Зима-матушка,
Фантазирует со своими подругами.
Стужей лютою, колючим инеем,
Осыпает Зима всё, не жадничает.
И сверкает небо столь синее,
На котором солнышко важничает.
И идёт спектакль в лесу удивительный,
Глядят на него все, не налюбуются.
И творится он столь упоительный,
Как запорошенные деревья красуются.

Первый день зимы

Первый день зимы проснулся
Морозом и солнцем освещённый.
Снежком умылся, встрепенулся
С утра восходом озарённый.

Пришла красавица Зима!
И защипала нос и уши.
Пришла вальяжно, не спеша,
Ты тишину её послушай.

На тишину настроен лес.
Он не поёт уж летних песен.
Но много в нём ещё чудес
И вид его весьма прелестен!

Победу вечности в тиши.
От летней суеты и гама.
Спокоен мир в её глуши.
Как величава эта драма!

Пришла Зима и говорит:
«Пора всем спать. Вы отдохните…
Здесь только вечность воцарит,
И не кричите, не шумите…»

Выпал первый снег,
Всё побелело вдруг.
Замедлен гордый бег.
И замерло вокруг.
Сверкает бирюза,
Снежинок хрупко-белых,
И радует глаза,
Замёрзших вишен спелых.
На веточке висят,
Качаются во льду.
Синички в такт свистят.
Резвятся на лету.
Красуясь жёлтой грудкой,
Как спелый мандарин
Смеются зимней шуткой,
Средь белых мешанин.

Здравствуй декабрь!
Зима наступила.
Умчался ноябрь,
Метель закружила.
Побелел серый двор,
И деревья белёсы.
Сверху смотрят в укор,
Нагие берёзы.
Снег идёт не спеша,
В хлопья слиплись снежинки.
И звенят не дыша,
Вредно-скользкие льдинки.
Веселится Зима,
Принесла всем забавы.
Белолика сама,
И кружится на славу!

Чёрный кот сидит у ворот,
Выделяясь на белом снегу,
На мир глядит без забот.
Снежинки хватая на лету.

Гуляет чёрный кот во дворе.
А тихое утро сереет вдалеке.
Чёрный кот на утренней заре,
Вальяжно шагает налегке.

Уж новый день давно в разгаре,
Ночь он светом своим испарил
А чёрный кот как ночь в ударе
Хвостом рисунок начертил.

Зимний декабрьский вечер
Тихо спустился на двор.
Месяц зажёг свои свечи,
Начат ночной разговор.

Лёгкий морозец упрямый,
Бойко сковал всё вокруг.
Месяц светится рьяный,
Зовёт к себе звёздных подруг.

Под музыку ночи чарует,
Муза стихи шлёт шутя.
Она настроенье дарует,
Весело рифмой крутя

Зимние ночные страсти

Ночь спустилась очень тихо.
На леса и на поля.
Вылезло ночное Лихо,
Грозно тенью шевеля.
Зимней ночью Лихо бродит,
Глаз единственный горит.
Страх тоску на всех наводит,
Сам с собою говорит.
Бродит по свету, пугает,
Завывает там в глуши.
Толь по делу, толь гуляет,
В той заснеженной тиши.
Всем, кто верит в эти страсти,
Страх приходит по ночам,
Всякие грозят напасти,
Чуды-юды тут и там.
Ночь морозная колдует,
И пугает грешный люд.
Нечисть ночью вся ликует.
Страхи зимние несут.

Весенняя песня пропета,
Проплакала Осень сполна,
И нет больше жаркого Лета,
Уже наступила Зима.
Они друг без друга не могут.
У каждого время своё
Природу зовут на подмогу,
Где холод, а где горячо!
И каждый собою красуясь,
Радость приносит и грусть.
Красками жизни рисуясь,
Творит эту разность, пусть.
Мы это по-своему любим
Порой с нетерпением ждём.
О них субъективно судим,
Восторги с проклятьями шлём.
Четыре времени года
Сменяются сотнями лет.
И пусть ярится погода,
На этом стоит белый свет.

Красивое лютое время

Город засыпало снегом.
В шапках мохнатых дома.
Зимним морозным разбегом
Несутся вперёд холода.
Привольно, девственно чисто.
Как саван снег белый лежит.
От блеска морозно-лучисто.
Солнечный зайчик бежит.
Маленький город укутан
В белых одеждах своих.
Он спеленован и спутан,
С морозом теперь на двоих.
Красивое лютое время,
Всё замерло, словно во сне.
Танцует лишь зимнее племя.
В вечной большой тишине.

Необычный музыкант Зима.
На струнах морозных играет.
Её слушают молча дома,
Позёмкой вьюга летает.
Слушают молча дома,
Деревья заиндевелые.
Снежная кутерьма,
И улицы белые, белые.
А музыка громче звучит,
Клавишами обледенелыми,
Ветка в окошко стучит,
Ветками-пальцами белыми.

Новым годом декабрь завершён.
Все друг другу счастья желают.
Круг годичный опять совершён,
И о лучшем люди мечтают.

А Зима творит чудеса,
Украшает вокруг всё что может.
Распахнулись вмиг небеса,
Ветер ветки замёрзшие гложет.

Снег пушистый падает вниз,
Серебристый на землю ложится.
Совершает Зима свой каприз,
И волшебное что-то кружится.

Средний месяц январь впереди,
Он морозом задиристо водит,
И лес в инеи весь, погляди,
Это Зимушка там хороводит.

Встречала Зима Новый год,
Шумными песнями – плясками,
Веселился, ликуя народ,
Прикрывшись яркими масками.

Разлетелись петарды в ночи.
Забавляя толпу до безумия.
Разноцветные гасли лучи,
Изверженьем ночного Везувия.

Хохотала Зима вьюгой снежною,
Разгоняя людей по домам.
Но под радостью этой безбрежною,
Веселился народ тут и там!

Новым годом Зима расхвасталась
И с Морозом пошла в краковяк,
В эти дни она Лютая властвует,
Холода для неё здесь пустяк!

И летит Новый год зимней вьюгою,
И надежды несёт он свои,
Со своею белой подругою,
Пожелает всем счастья — любви.

Лыжня опушку огибает,
Средь ёлок и лесных берёз,
И в чащу бойко убегает.
И за собой зовёт всерьёз.

Настали зимние забавы,
Салазки, лыжи и коньки,
И сквозь замёрзшие дубравы,
Резвятся на перегонки.

Летят снежки, катают комья
Там баба снежная стоит.
И не сидится больше в доме.
Пичужка за окном пищит.

Чудесное настало время,
И не смотря на холода.
Морозное струится бремя.
Зимой вершатся чудеса.

В зимний лес пришла тишина,
Лишь на морозе деревья скрипят.
А где-то вдали затаилась весна.
За морем тёплым ливни шумят.

Но в зимнем лесу Мороз заправляет,
Белою краской пейзажи творит,
Деревья любовно в снега обряжает,
Рождественской звёздочкой в небе горит.

Правит Зима одна чудесами,
Командует свитой без всяких проблем.
Одна распростёрлась над всеми лесами,
Словно навечно пришла, насовсем.

Замерло всё. Спать Зима повелела.
Лишь иногда даёт пошуметь.
Видно шума сама захотела.
И разрешает громко попеть.

Успокоится шум. Тишина возвернётся.
Всех периной накроет Зима.
На морозе её ничто не проснётся.
Лютует Зима и правит сама.

Снегири на ёлке

Снегири на ветке ели
Словно шарики висят.
Зачирикали и сели.
И от радости галдят.
Елка, словно к Рождеству,
Празднично принарядилась.
На поляне, на виду,
Средь берёзок взгромоздилась.
Стоит белая, в снегу,
Шишки на ветвях висят.
Их качает на ветру,
Громко снегири свистят.
Чем в лесу теперь не праздник!
Веселись лесной народ
Это Новый год – проказник,
Водят ёлки хоровод.
Снегири, как украшенье,
Шарики пузатые,
Нам на радость в утешенье,
Ёлочки мохнатые.

Чудесница Зима гуляет по дорожке,
Бросает серебро на ветки понемножку.
Кружится в танце снежном,
Вся в белом платье нежном.

С ней танцевал декабрь,
Теперь другой с ней в паре,
И сам седой январь,
Играет на гитаре.
Кружат метель и вьюга,
Куражась на досуге.

Чудесница Зима резвится, что есть мочи.
И звёздный небосвод блистает среди ночи.
А жёлтая луна сверкает ярким глазом.
И озаряет путь одним единым разом.

И всё так хорошо
Волшебно и чудесно,
И лучше ничего,
Царит Зима прелестно.
Свои слагает песни
И нет её прелестней!

Январский сочельник,
Морозец и солнце,
Засыпанный ельник,
Стучится в оконце.
Яркая в небе зажжётся звезда,
В эту морозную ночь января.
А ныне все в ожиданье пока.
И сердце в груди замирает слегка.
И навечерие уже настаёт,
Праздник великий с собою несёт
Молятся люди в канун Рождества.
Счастья желают и торжества
Младенец великий скоро родится,
Люди придут, чтоб ему поклониться.
Чтоб Он уберёг и Лихо прогнал.
Чтоб праздник великий на свете настал

Тихая ночь крадётся с улыбкой
По тверди небесной и звёзды зажгла,
А там, на земле над детскою зыбкой,
Марии Святой склонилась глава.

Так Рождество явилось над миром,
Его озарила большая звезда.
И Благодать разверзлась над клиром.
И Божества разлилась красота.

Радостно людям: «Спаситель родился!»
И очистительный пост завершён.
Великий младенец на свет появился,
Звёздною вспышкою день освещён.

Радуйтесь люди и счастье дарите,
Любите друг друга, верьте в добро,
Мир и любовь не сдаваясь несите,
И станет на свете тогда хорошо.

Зима перед Рождеством

Морозный денёк перед Рождеством.
Солнечным светом снег серебрит.
Зима поражает своим естеством.
И речка ледовою лентой блестит.
Дома в снежных шапках, в сугробах пути.
По ним не проехать и не пройти.
Лошадка бежит и дровни везёт,
В новом году пусть всем повезёт.
Закончится день и солнце зайдёт.
На небе ночном звезда вдруг взойдёт.
Она возвестит нам само Рождество,
Наступит большое тогда торжество.
Ну а пока Сочельник в разгаре.
Готовит народ и пост на исходе.
Морозит Зима! Она вся в ударе.
Но, чу! Занялась уж заря на восходе.

Чудесной сказкой января,
Картинка зимняя сложилась,
И яркой звёздочкой горя,
На землю грешную спустилась.

Крещенский движется рассвет,
Мороз крепчает над купелью.
И этот радостный сонет,
Поёт весёлою метелью.

Крещенье к нам пришло с небес,
В купель Спаситель окунулся,
И в ожидании чудес,
Бодрящий разум встрепенулся,

Так Дух Священный опустился,
Крещенский праздник народился.

Городок небольшой,
Что на Волге – реке.
И такой же родной,
Виден храм вдалеке.
А с небес снег идёт,
Городок побелел,
На окне переплёт,
Срисовать захотел.
И белым всё бело,
Городок весь в снегу,
От него всем светло.
Люд спешит на бегу.
Хороша же Зима!
Величаво бела,
Всё украсишь сама,
Потому и светла.

Читайте также:  Крики чаек над рекой

Падают хлопья с небес

Падают хлопья с небес,
Белые и большие,
День начался полный чудес,
Роятся мечты золотые.

И хочется в сказке побыть,
В неё окунуться на время.
Песню о счастье сложить,
С честью снести это бремя.

А хлопья с небес всё идут.
И резвое время несётся.
А люди счастья всё ждут,
Призывный их клич раздаётся.

Январская святая ночь. Крепчает мороз на реке.
Светлый день изгнан прочь.
Снежинки парят в тишине.

Морозный воздух крепчал,
Всех разогнал по домам.
Но час Крещенский настал.
Люди. «Аз вам воздам!»

И люди спустились к реке,
В прорубь грехи понесли.
Иордань блести вдалеке,
Чтоб души свои спасли.

Мороз нипочём теперь.
Святая плещет вода.
Сошла благодать, поверь.
Ушли из души холода.

Святая Крещенская ночь.
Крепчает мороз на реке.
Он поморозить охоч,
Но спасение там на кресте.

Крестом себя осенив,
Троекратно в воду нырнув,
Ко Господу возопив,
На небо ночное взглянув.

Получил благодать человек
В эту священную ночь,
Просто загладить грех
Праздник способен помочь.

Святость в душе должна быть.
Крещение — атрибут
В поступках своих не грешить
И души в рай попадут!

Январские дни и снова в Крещенье
Господь своё чудо извечно творит.
Спускается радостно животворенье,
Дух святости с неба на землю летит.

Зима и морозы людей не пугают.
Отважные в прорубь готовы сойти.
Так Святости Духа они обретают.
И данность благую собою нести.

Чрез воду святую дано откровенье,
Его с наслаждением люди берут,
Сегодня Святое случилось Крещенье,
К Всевышнему трону блаженных ведут

Над заиденевшими берёзами
Сверкают купола.
Зимними морозами
Звенят колокола.

Январские праздники,
Снова на пороге,
И снегири проказники,
Скачут по дороге.

Свиристели хохлатые
Весело пищат,
Веточки мохнатые,
Качаются, шуршат.

Чудная погода
Сверкает на дворе,
Красуется природа,
В морозном январе.

И купола над храмами,
Снежком запорошились,
Крестами православными,
Вверх в небо устремились.

Нам зима приносит чудеса,
Крещение и Рождество.
И ангельские раздаются голоса,
Чудесное приходит волшебство.
Чудесною рукой творит Господь.
Несёт он благодать с небес
Смешались вместе дух и плоть.
Божественной десницею чудес.
Приносит праздники лютующий январь,
Как хороша его студёная водица.
Мы радуемся праздникам, как встарь,
Поёт крещёный люд и веселится.

Иордань блестит в реке в виде креста,
Прорублена, чтобы была душа чиста.
И Дух Святой в неё с небес соизошёл,
И радость средь грешных душ нашёл.

Чтобы поверили все в эту благодать,
Крестил креститель, дабы сил придать,
Как пастырь пастве свет готов снести,
И души грешные от адских мук спасти.

И окрещённые поднялись в небеса.
Волшебным светом озарённая краса.
В реке горит купель в виде креста.
Вершились чудеса внизу там неспроста.

Всех окрестил святитель Иоанн,
Он погружал людей в священный Иордан.
И люди любят этот день и чтут,
И праздник с нетерпеньем ждут.

Лесная зимняя сказка
(сонет)

Спряталась сказка в зимнем лесу.
Играет в снежки на белом снегу.
Из вьюги она заплетает косу,
Метелью закружит, шутя на бегу.

Всюду сказка творит чудеса,
Но нам показаться не хочет пока.
И светится всюду её красота,
Как сказка рисует картины слегка.

Спряталась сказка за снежным холмом,
Чудо творит там широким мазком.
Раскинулась в ширь белесым холстом.

И кружатся в вальсе, снежинки летят,
И прекращать ни как не хотят
Про сказку тихо нам говорят.

Расшалилась Зима не на шутку,
То морозит, то вьюгой метёт.
Поиграла, глядишь, лишь минутку,
А пурга всё идёт и идёт.

То Февраль совсем на подходе.
Третий месяц холодной Зимы.
Но уже за ним на подлёте,
Долгожданное время Весны.

А сейчас за окном кружит вьюга,
Завывает над грешной землёй.
Но не долгая эта разлука.
Скоро встретимся все мы с Весной.

А пока пусть Февраль вновь приходит,
Отметёт и отвьюжит пургой.
Пусть Весну за собою приводит,
Навалила Зима снег горой.

* * *
Солнце в небе яркое
От снега отражается,
Необъятно жаркое —
Зима с Весной встречается.

Но упрямится Мороз,
Уступать не хочет,
Больно ущипнёт за нос,
И с пургой хохочет.

Вдруг позёмкой заметёт,
Стёжки и дорожки.
Вьюгу в помощь позовёт,
В путь готовит дрожки.

Потому что уж февраль,
Скоро начинается.
Перевёрнут календарь,
А он не ошибается.

Вот ты дрожки и готовь,
Злой Мороз суровый,
Уезжай на север вновь,
Будь к Весне готовый!

Отдыхать улетает январь
И праздники свои прихватил.
На место его водрузился февраль,
К службе уже приступил.

Он снегопадами начал валить,
Ледяными ветрами дуть
Страстно метелью кружить,
Деревья морозами гнуть.

И медленно день удлиняет шаг,
Сокращает тихонечко ночь,
Пока беззащитен он, слаб и наг,
Темнота его гонят прочь.

Но скоро, скоро наступит Весна,
Ведь самый короткий февраль.
Проснётся природа вновь ото сна,
А пока проводим январь.

Не сбавляет Зима обороты

Не сбавляет Зима обороты,
Хоть февраль уже на дворе,
И растут её снова заботы,
Выпал снег ещё в ноябре.

И февраль подводит итоги.
Дни – недели быстро летят.
Потихоньку уносит он ноги
Вслед пичуги «Прощай!» пропищат.

Но февраль снегопадом закружит,
Напугает метелью народ.
Разойдётся, завоет, завьюжит,
И сугробы с дом нагребёт.

Ну и пусть Зима всё ярится.
Её месяц последний настал!
От того-то студёная злится,
Что пора ей сделать привал.

Старый городишко чудный,
Белым снегом укутанный,
Такой наивно-простодушный,
Весь предрассудками опутанный.

Деревянные вдоль улиц заборы
Давненько стоят — покосились,
Спрятались вековые за ними раздоры,
Что за время поизносились.

Осеннюю грязь прикрыла Зима,
Своим чисто-белым одеялом.
Теперь похваляется сама,
Этим волшебным покрывалом.

И расцвёл городишко красиво.
Можно сказать: «Стал ничего…»
Заживёт в нём народец счастливо.
И от этого всем хорошо!

Поёт февральская метель

Поёт февральская метель
Последнюю песню Зиме
Ей подпевает свиристель,
Своё подводя резюме.

А петухи кричат уже:
«Прощай Зима! Весне ура!»
Стоит рябина в неглиже,
Снежком присыпалась с утра.

И грозди красные висят,
Клюёт хохлатый свиристель,
И пташки малые свистят,
Поёт февральская метель.

С моря налетел циклон,
Бойко закружил метелью.
Всех поставил на поклон,
Раскачался, как качелью.

Валит снег из туч с утра,
Навалил большие кучи,
Может прекратить пора,
Непролазны стали кручи.

Но Февраль хохочет лишь,
Веселится Зима лихо.
Всем показывает шиш,
С неба падает снег тихо.

Зима в небольшом городке

Зарылся в сугробах
Небольшой городок,
Снегом в чащобах,
Запасается впрок.

Красиво сверкают
Церквей купола,
И сказкой сияют
Зимней сполна.

На низеньких улицах,
Слиплись дома,
В квохчущих курицах,
Заправляет сама.

Царевна Зима
В городке небольшом,
И шубы кайма
Волочится кругом.

Сугробы растут,
Засыпая пути,
Метели метут,
Никак не пройти.

Девственно чист,
Городок небольшой,
Морозно лучист,
Навевает покой.

Приходит Февраль, остаётся с тобой.
Похожий на древние сказки и песни.
Зима начинает терять свой покой,
Рождаются дни с каждым разом чудесней.

Лазурное небо плывёт в вышине,
И тени берёз на снегу удлинились.
В этой прощальной пустой тишине,
Блики Весны уже начертились.

Смелые птахи запели Весне,
Хоть отступать Февраль не желает,
Но Солнышко греется в той синеве,
И о тепле всё живое мечтает.

Вот ветер задул и давай ворожить,
Он снег поднимает с сугробов глубоких.
Но скоро Весна, и Мороз не страшит.
Не станет завалов больших, белобоких.

«Это было не давно, это было давно…»

Вдруг расшедрилась Зима,
Поддало снежком обильно.
Все подарки задарма,
Раздавала всем стабильно.

Тишина настала вдруг,
Чистота и белизна.
И искрится снег вокруг,
Завершилась кутерьма.

А с утра метель кружила,
Вьюгой целый день мела.
Так видать Зима тужила,
Зимняя пора мала.

Время зимнее проходит,
И считает дни Февраль.
То-то оттепель заводит.
Раскрутился календарь.

И весеннее дыханье,
Стужу зимнюю гнетёт,
Начинают созтязанье,
Сило чья, кого возьмёт.

Но Весне, пока не время,
Хоть и рядышком она.
Зима тянет своё бремя,
Кочевряжится сполна.

Этот спор меж них извечный,
Продолжантся в веках,
Он и длинный – скоротечный,
Воспевается в стихах.

Вроде было бы недавно,
А уже давно прошло,
Всё нам кажется забавно,
То-то снегу нанесло!

На Сретенье Господне,
Зима с Весной Встречаются,
Как гром из преисподни,
Порой гроза случается.

Порою сырость брызнет,
Метель с утра пойдёт,
Февраль морозцем свистнет,
Иль вьюгой заметёт,

А то Весна напомнит,
Что рядышком она,
Дни радостью наполнит,
Такая кутерьма!

Деревушка ветхая
Снегом запорошена,
И мохнатой веткою
Елочка встревожена.

А берёзка стройная
Вся в колючем инее,
То зима достойная
На пейзаже синяя.

До чего ж красиво здесь.
Сердце так и радо.
Белый снег искрится весь,
Что глазам отрада.

Но Зима кончается,
Считанные дни.
О весне мечтается.
И о ней все сны.

* * *
Морозное утро,
Розовый рассвет.
А в избе уютно,
«Холодам, привет!»
Печка жарко топится,
Чайник закипел,
Бабка тихо молится,
Кот в углу запел.
На душе спокойно,
Тихо и тепло.
До чего ж привольно,
Ярко и светло.
За окошком детство
Машет мне рукой,
Ни куда не деться,
Подожди, постой!
Но смеётся детство,
Убегает прочь.
Растревожит сердце
Окунётся в ночь.

Оттепель середины февраля,
Подтаяли слегка сугробы все
И словно ничего не говоря,
Обрадовались люди весне.

Но ветер холодный вновь задул,
Сугробы настом засверкали.
Февраль усмехнулся и обманул,
И петь синички перестали.

Зима не хочет уходить.
Крутит морозной вьюгой.
Февраль погодой ворошит,
Со своей ледяною подругой..

Но до Весны всего ничего.
Пусть Февраль веселится.
Весна всё равно проводит его.
И будет Зима долго злится.

Хотя Зима ещё ярится,
Но снег в сугробах уж осел.
И солнце тёплое лучится,
И песню воробей запел.

Читайте также:  Географические название красных рек

Но лютые ещё морозы,
И на дороге гололёд,
А на окне цветут мимозы,
Уже свершился разворот.

Не много времени осталось,
Уходит Зимушка-Зима,
Холодных дней такая малость.
И завершиться кутерьма.

Другая кутерьма наступит,
Среди листочков и цветов.
Весна в права свои заступит.
Прощай Февраль и будь таков!

Февраль капризничает снова
Никак не хочет уходить.
Погода, как-то бестолкова,
Метелью принялась следить.

А всем Весны давно охота,
Тепла и солнышка вокруг.
Но нападает вновь зевота,
Сон наползает сразу вдруг.

И вроде сыро и метельно,
И с неба снег с дождём идёт.
Февраль надулся беспредельно,
Весну, Весну природа ждёт.

Восемь дней до Весны

Восемь дней до Весны,
А Зима всё метёт.
Рассыпаются сны,
И в душе растёт лёд.

Злится долго Зима,
Уж пора напокой,
На подходе Весна,
Возвращайся домой!

Но метель всё метёт,
И мороз поддаёт.
Почему не везёт?
И чего-то там ждёт?

До Весны восемь дней,
Но не видно её,
После зимних страстей.
Станем ждать мы ещё.

* * *
Небо по-детски весенее,
Солнышко ярко блестит,
Хоть от Зимы нет спасения,
Морозом старуха брюзжит.

Последние дни февральские,
Нам Зима отдаёт,
Стужёным холодом вральские,
Песни она нам поёт.

Но мы ей уже не верим.
Кричим ей: «Давай уходи!
Твои мы байки проверим,
Гляди, Весна впереди!»

И весело солнышко светит,
Синичка на ветке пищит.
Весна свой путь заприметит,
Теплом дела завершит.

Прощальный зимний сонет

Вот завершается время Зимы,
Но тихий снег идёт и идёт.
А календарь открыт для Весны,
И править Март уже завтра начнёт.

Зимний период подходит к концу,
Тетрадь пора закрывать.
И новому всё отдаётся венцу,
И камни пора собирать.

Но грустно всё же прощаться с Зимой,
С чудной её белизной.
С вьюжно-метельной её кутерьмой,
С морозной её синевой.

До свиданья Зима! Через год приходи!
И чудо — краски с собой приноси!

Источник

Упражнение № 336 — ГДЗ по Русскому языку 8 класс: Ладыженская

Запишите предложения, расставляя недостающие знаки препинания. Выполните самопроверку. Укажите условия для обособления второстепенных членов предложения. • Какие из распространённых определений не являются в данных предложениях обособленными?

I. 1. Никита вздохнул просыпаясь и открыл глаза. Сквозь морозные узоры на окнах сквозь чудесно расписанные серебром звёзды и лапчатые листья светило солнце. Свет в комнате был снежнобелый. С умывальной чашки скользнул зайчик и дрожал на стене. 2. Широкий двор был весь покрыт сияющим, белым, мягким снегом.4 Воздух морозный и тонкий защипал в носу иголочками уколол щёки. 3. На воде отражаясь зелёной и красной полосами стояла лодка. 4. В раскрытом настежь3 каретнике закладывали тройку в коляску.(А. Н. Толстой)

II. 1. Разнотравье — это сплетение сотен разнообразных и весёлых цветов раскинувшихся сплошными озёрами по поймам рек. (К. Паустовский) 2. Мы спустились с крутого берега к воде цепляясь за корни и травы. Вода блестела, как чёрное стекло; на песчаном дне были видны дорожки проложенные улитками. (К. Паустовский) 3. Мать сразу же взялась за уборку. Целый день она всё переставляла скоблила мыла чистила. И когда к вечеру сторож принёс вязанку дров то удивлённый переменой и невиданной чистотой он остановился и не пошёл дальше порога. (А. Гайдар) 4. Лихо откинув чубатую голову мальчик чистил небольшую казацкую шашку почти до самой рукоятки втыкая клинок в мягкую лесную землю.4 (В. Катаев) 5. Было что-то необыкновенно привлекательное в этом оборванном деревенском пастушке с холщовой торбой, в его заросшей голове похожей на соломенную крышу маленькой избушки в его синих ясных глазах. (В. Катаев) 6. Длинная вереница птиц вытягиваясь в ниточку и извиваясь пролетала над пламенеющей линией горизонта. (И. Соколов-Микитов) 7. Заросшие рыжей шубой лесов лиловые горы были покрыты туманом. (И. Соколов-Микитов)

Источник

Название книги

Детство

Соколов-Микитов Иван Сергеевич

Дорога

— Вставай, вставай, Сивый, заспался!

Надо мною опять стоит отец, оживленный ранними сборами, пахнущий утренней свежестью, холодом, сбруей, туманом. Он осторожно теребит меня своими большими руками, ласково смеется:

— Вставай, пора в дорогу!

Я открываю глаза, неохотно возвращаюсь из сонного, покинутого, полного видениями мира. Прорываясь сквозь густую листву, утреннее солнце бьет в окно. Его золотистые лучи скользят, бесчисленными зайчиками рассыпаются по бревенчатой, с сучками и смолистыми разводами, стене, по спинке кровати. С радостью вспоминаю вчерашние сборы, разговор о дальней поездке. Загоревшими на солнце руками быстро сбрасываю одеяло.

Радость предстоящего путешествия наполняет меня. Вчера мы договорились о дальней поездке в Вербилово — к старшему племяннику отца, чудаку и холостяку, одиноко живущему в Заугорских лесах, в глухой своей берлоге. Наспех умываюсь у звякающего медным гвоздем, брызгающего холодной водой умывальника, завтракаю ржаными лепешками, которые так вкусно печет в русской печи мать.

Запряженный в дрожки смирный гнедой меринок терпеливо ждет у крыльца. Золотистые клочья тумана стелются над рекою. Бесчисленными алмазами блестит на листьях деревьев роса.

Отвязав меринка, усаживаемся на кожаном сидении дрожек, и отец отвязывает, разбирает в руках вожжи.

— Ну, с богом! — говорит мать, целуя меня в голову. — Будь молодцом, слушайся отца!

Я отвечаю ей что-то совсем невпопад, дрожки трогаются с места, оставляя за собою темные полосы следов на покрытой росою траве.

Едем по пыльной, крепко накатанной проселочной дороге. Крепко держась за нагретую солнцем подушку, сижу за спиною отца. На небе ни облачка, на открытых местах начинает уже припекать. Серая клубится под колесами пыль. Над вымазанной дегтем седелкой, над потемневшей спиной меринка жадно снуют слепни. Концом кнутовища и вожжами отец сбивает липнущих к потной лошади мух и оводов. Среди полей и кудрявых перелесков вьется веселая укатанная дорога.

Погромыхивая шкворнем, мягко катятся дрожки по наполненным пылью колеям. Вокруг — родные, знакомые места: золотятся, колосятся овсы, голубыми нежными звездочками цветет лен. Исконные края, наша родная Смоленщина: поля и перелески, старинные большаки с вековыми плакучими березами, голые, безлюдные проселки! Разбросанные деревеньки, жердяные околицы, за которыми качается, душно пахнет высокая зеленая конопля. Высоко над соломенными крышами, задирая голову, скрипят колодезные журавли…

Небольшие, с соломенными крышами деревеньки как бы затерялись в полях и лесах. В летний день на улицах одни беловолосые ребятишки. В деревнях пахнет навозом, дымком. В некоторых избах под окнами белеют холщовые полотенца. Это значит, что здесь был покойник, закончивший земное свое бытие человек. Странным, страшным кажется мне старинный языческий обычай. «Сорок ден душенька по родному дому тоскует, — вспоминаю разговоры баб, — прилетит, хлебца откушает, водички напьется, ручником утрется!» Но и волнуют, разжигая воображение, эти народные поверья. Радуют дорожные встречи: одетые в сарафаны бабы, бородатые мужики в картузах, приветливо здоровающиеся с отцом. Радостно волнует и самая дорога: поля и леса, заросшие черным олешником овраги и речки, бревенчатые дырявые мосты, по которым с грохотом катятся наши дрожки…

Далекие времена, почти сказочные воспоминания! Но все ли так радостно и безоблачно в этих детских воспоминаниях? Сквозь туман отжитых годов я вижу много печального. Я вижу узенькие, жалкие нивы, засеянные крестьянским хлебом. («Колос от колоса — не слыхать человечьего голоса!» — говаривали, бывало, в деревне.) Боже мой, сколько бесхозных, запустелых, заросших сорняками «вдовьих» нив! Множество васильков синевеет по бесчисленным межам. А как жалки покрытые ветхой соломой, по окна вросшие в землю хатенки деревенских безземельных бедняков-бобылей. Убоги деревянные сохи, за которыми, переступая по сырой борозде босыми, залубенелыми ногами, ходили длиннобородые пахари, не раз воспетые поэтами в стихах. Допотопны еловые рогатые бороны, которыми наши смоленские мужички еще при царе Горохе ковыряли «неродимую», тощую землицу…

Вот, как бы подчеркивая острое чувство контраста между бедностью и богатством, катит со станции в новой заграничной коляске богатая помещица Кужалиха. Кучер, в плисовой безрукавке, в шапке с павлиньими перьями, с широкими, раздувающимися на ветру рукавами шелковой рубахи, туго держит плетеные вожжи. Коляска с кружевной старой барыней проносится как видение, и надолго наполняет мою душу недоброе чувство отчужденности и неприязни. Следом за Кужалихой едет волостное начальство: полицейский урядник и волостной старшина. Рожа урядника сияет как тульский самовар, черную старшинину бороду относит в стороны ветер. Старшина и урядник косятся на дрожки, на отца и, поднимая облако пыли, прокатывают мимо.

Но все покрывает и скрашивает счастливая молодость, светлое детство! Мир кажется ясным — пусть пропадут все барыни Кужалихи! — по-прежнему веселой кажется дорога, чудесными — кудрявые перелески, нарядными — бедные нивы, заросшие васильками!

На краю глухой, маленькой деревеньки Выгорь (это название деревеньки и теперь осталось в моей памяти) отец останавливает лошадь. Из узкого оконца амбарушки, у самой дороги, высовывается обнаженная, высохшая как черная кость, рука. Здесь, в пустой амбарушке, живет разбитый параличом мужик (калеки, нищие, слепые особенно поражали тогда детское мое воображение). Он мычит что-то непонятное, кивает заросшей густым волосьем головою. Отец слезает с дрожек и, передав мне вожжи, достав из кармана старый, потертый кошелек, кладет в руку калеки милостыню. На всю жизнь памятна мне эта глухая деревенька, несчастный калека, отец, подающий милостыню.

Но как чудесен, несказанно свеж, хорош и пахуч казенный бор, в который въезжаем мы за деревенькой! Направо и налево над нами высятся столетние сосны. В голубое, с легкими летними облаками небо возносятся их темно-зеленые вершины, красноватой бронзой отсвечивают освещенные солнцем, покрытые толстой корою стволы.

Соскочив с дрожек, мы идем по обочине песчаной лесной дороги. Толстые, узластые, изъезженные колесами корни стелются над землею. В лесу пахнет багульником, смолой, земляникой. Вверху, на березах, пересвистываются невидимые иволги, барабанят дятлы. В глубине бора таинственно дудукает сказочная птица удод.

Читайте также:  Виагра три реки петь

Подъезжаем к Вербилову под вечер. Ведя под уздцы меринка, отец осторожно спускается по крутому размытому косогору на берег реки, к броду, отвязывает от дуги повод, распускает чересседельник. Обнюхав бегущую у ног воду, прижав уши, осторожно и долго пьет меринок. Напившись, отфыркиваясь, поводя боками, он задумчиво поднимает голову. С отвисшей бархатной губы меринка прозрачными каплями стекает вода.

Отец опять усаживается на дрожки, берет из моих рук вожжи. Лошадь осторожно ступает в быстро бегущую, играющую солнечными зайчиками воду. Гремят по хрящеватому дну колеса, блестит обмытое железо шин. Глубже и глубже, поводя ушами, входит меринок в воду; подобрав ноги, все крепче держусь я за жесткую кожаную подушку за спиною отца.

Перейдя вброд реку, напрягаясь, блестя обмытыми ляжками, меринок быстро выносит на берег дрожки. Весело светит солнце, серебряной лентой блестит река. Пропадая в небе, над дорогой заливаются жаворонки. Легкая пыль вьется под копытами меринка.

Пьем чай и останавливаемся ночевать у моего двоюродного брата, племянника отца.

Спим в сарае, на сеновале. Душно, медово пахнет сено: всю ночь над головою что-то ползает и шуршит. В щели драночной крыши пробивается яркий свет месяца, серебря в сене травинки.

Я долго не сплю, взволнованный переживаниями дня. Потом засыпаю внезапно и просыпаюсь, когда уже высоко пригревает солнце, а над самой головою — то и дело ныряя в раскрытые ворота — весело носятся длиннокрылые касатки-ласточки…

Источник

Весело светит солнце серебряной лентой блестит река

Но все покрывает и скрашивает счастливая молодость, светлое детство! Мир кажется ясным — пусть пропадут все барыни Кужалихи! — по-прежнему веселой кажется дорога, чудесными — кудрявые перелески, нарядными — бедные нивы, заросшие васильками!

На краю глухой, маленькой деревеньки Выгорь (это название деревеньки и теперь осталось в моей памяти) отец останавливает лошадь. Из узкого оконца амбарушки, у самой дороги, высовывается обнаженная, высохшая как черная кость, рука. Здесь, в пустой амбарушке, живет разбитый параличом мужик (калеки, нищие, слепые особенно поражали тогда детское мое воображение). Он мычит что-то непонятное, кивает заросшей густым волосьем головою. Отец слезает с дрожек и, передав мне вожжи, достав из кармана старый, потертый кошелек, кладет в руку калеки милостыню. На всю жизнь памятна мне эта глухая деревенька, несчастный калека, отец, подающий милостыню.

Но как чудесен, несказанно свеж, хорош и пахуч казенный бор, в который въезжаем мы за деревенькой! Направо и налево над нами высятся столетние сосны. В голубое, с легкими летними облаками небо возносятся их темно-зеленые вершины, красноватой бронзой отсвечивают освещенные солнцем, покрытые толстой корою стволы.

Соскочив с дрожек, мы идем по обочине песчаной лесной дороги. Толстые, узластые, изъезженные колесами корни стелются над землею. В лесу пахнет багульником, смолой, земляникой. Вверху, на березах, пересвистываются невидимые иволги, барабанят дятлы. В глубине бора таинственно дудукает сказочная птица удод.

Подъезжаем к Вербилову под вечер. Ведя под уздцы меринка, отец осторожно спускается по крутому размытому косогору на берег реки, к броду, отвязывает от дуги повод, распускает чересседельник. Обнюхав бегущую у ног воду, прижав уши, осторожно и долго пьет меринок. Напившись, отфыркиваясь, поводя боками, он задумчиво поднимает голову. С отвисшей бархатной губы меринка прозрачными каплями стекает вода.

Отец опять усаживается на дрожки, берет из моих рук вожжи. Лошадь осторожно ступает в быстро бегущую, играющую солнечными зайчиками воду. Гремят по хрящеватому дну колеса, блестит обмытое железо шин. Глубже и глубже, поводя ушами, входит меринок в воду; подобрав ноги, все крепче держусь я за жесткую кожаную подушку за спиною отца.

Перейдя вброд реку, напрягаясь, блестя обмытыми ляжками, меринок быстро выносит на берег дрожки. Весело светит солнце, серебряной лентой блестит река. Пропадая в небе, над дорогой заливаются жаворонки. Легкая пыль вьется под копытами меринка.

Пьем чай и останавливаемся ночевать у моего двоюродного брата, племянника отца.

Спим в сарае, на сеновале. Душно, медово пахнет сено: всю ночь над головою что-то ползает и шуршит. В щели драночной крыши пробивается яркий свет месяца, серебря в сене травинки.

Я долго не сплю, взволнованный переживаниями дня. Потом засыпаю внезапно и просыпаюсь, когда уже высоко пригревает солнце, а над самой головою — то и дело ныряя в раскрытые ворота — весело носятся длиннокрылые касатки-ласточки…

Я вижу его так, точно это было вчера. Вот он сидит за освещенным лампой с голубым абажуром, накрытым суровой скатертью столом. Он только что вернулся из бани, где, по слову добрых людей, был такой дух, что трещал на голове волос. Воротник широкой, стираной, с нераспустившимися складками рубахи как-то особенно опрятно обнимает его стариковскую красную, в мелких морщинках, шею. Седые на висках волосы аккуратно зачесаны на косой пробор. Ладная, с мучнистой проседью, аккуратно подстриженная борода особенно идет к его загорелому приятному лицу. Пахнет от него веником, дегтярным мылом и еще чем-то, похожим на запах печеного хлеба и на то, как пахнет осенью под дубами, — и этот приятный смешанный запах мыла, стираного ситца, крепкого трубочного табака и печеного хлеба создает особенное впечатление старческой крепости и чистоты.

Он сидит на своем месте, расставив под столом ноги в коротеньких шерстяных носках и кожаных опорках, в очках на большом, с поперечной складкой, носу. Стакан крепкого, как деготь, чаю стоит перед ним на столе. Лицо его до половины освещено лампой, левой рукой с оттопыренным мизинцем он подпирает голову, козырьком держа над глазами сложенные пальцы, правая, с узлами старческих жил, с крепкими горбатыми ногтями, лежит на развернутой газете. Читая газету, он трясет под столом коленкой, изредка поглядывая поверх очков.

В комнате светло, шумит самовар. В запотевших окнах сине отражается ночь. Проснувшиеся большие зимние мухи бьются над лампой о потолок.

В нем много оригинального, своего, принадлежащего ему одному: в походке, в манере смеяться и говорить, даже в том, как он держит за столом в кулаке свою деревянную ложку. Глядя, бывало, как бежит он под ветлами по мельничной плотине мелкими своими шажками, с накинутым на руку пиджачком, добродушно говаривали о моем крестном отце сидевшие на мельнице мужики:

— Гляди, гляди, Микитóв строчит.

Со времен коншинской службы крестьян он знал наперечет во всей широкой округе, всех узнавал в лицо, и далеко знали люди о самом Иване Никитиче Микитóве. Терпеть он не мог начальства, воевал с приставами и урядниками, с хозяйскими приказчиками-плутами, ненавидевшими его за доброе отношение к мужикам (да и со службы пришлось ему уйти за это хорошее отношение к мужикам; так и сказал ему на прощанье хозяин: «Слаб, слаб, с мужика надо три шкуры драть, а у тебя на то руки непригодные!»). Самые замечательные, с необыкновенной меткостью, умел он давать мужикам клички, и чуть не половина уезда ходила с Микитовыми меткими кличками.

Бывало, сидя на бревнышке, выколачивая трубку, смеясь особенным своим смехом, притопывая ножкой, говорил он лохматому, вспыльчивому куму Ведехе, дравшемуся со своей бабой, всегда и везде лезшему на рожон:

— Ты, брат, как самовар, — гляди, конфорку собьют…

И на весь век свой, по крылатому слову крестного, вздорный мужик Ведеха остался Самоваром.

Не знаю, была ли в его жизни любовь. Помню смешной рассказ о том, как еще в молодые годы задумал крестный жениться на француженке, гувернантке соседних помещиков-господ, но неведомо почему расстроилась свадьба. Помню его холостяцкую комнату, всегда чисто прибранную, с волчьей на стене шкурой. Порядок он любил необыкновенно, жары и холода не страшился. И до самой смерти своей никогда не хворал, никогда не баливали у него зубы, никогда не жаловался он на недомоганье.

Для меня самое значительное в комнате крестного был столярный верстак и черный, висевший над верстаком шкафчик. Шкафчик открывался редко, в исключительных случаях, когда требовалась в хозяйстве починка. Я очень любил, когда распахивались дверцы заветного шкафчика, за которыми в аккуратнейшем порядке были разложены всевозможные инструменты, висели долота и стамески, лежали рубанки, клещи и молотки. А сколько бывало шуму, когда сам Иван Никитич брался за дело, сколько на все стороны выпускалось добродушных ругательных словечек. (Этим самым словечкам, со свойственной детям подражательностью, быстро я научился; помню, с каким ужасом замахал на меня в монастырской гостинице, где мы однажды остановились с матерью, старичок монах, услышав, как с каждым словом поминаю я черта; как сконфузилась за меня мать.)

Теперь, когда Ивана Никитича нет и все это стало давнишним и трогательным прошлым, понимаю я, какой в сущности добрейший, а по-своему одинокий он был человек. Замечательны были и отношения его с братом, моим отцом. Годами жили они вместе, всякий день садились за один стол, глубоко друг друга любили, а случалось, по целым месяцам не вымолвят слова. Еще задумав жениться, приезжал Иван Никитич в Калугу к моему отцу, три дня промолчал и уж на вокзале, прощаясь, когда пробил третий звонок, наконец молвил:

— А я, брат, женюсь, к тебе приехал посоветоваться…

Так и недослышал отец, о чем хотел посоветоваться с ним мой крестный Иван Никитич, какую выбрал себе невесту, — паровоз громко свистнул, поезд пошел.

Постороннему глазу могло показаться, что в нашей семье не все ладно, ненаблюдательному человеку мог и сам Иван Никитич показаться слишком неразговорчивым и угрюмым. А как расходился он, как веселел, как заразительно смеялся, рассказывал и притопывал ножкой, когда заходило о медвежьей охоте, об охотничьих приключениях, рассказывать о которых крестный был большой мастер!

Источник