Меню

Река времен зайцев анализ



Вопрос. Искусство лирической прозы. Зайцев

Литература конца XIX — начала XX века отмечена активизацией лирической стихии. Эта особенность явилась своеобразной реакцией на антихудожественные тенденции времени; она выражала стремление писателей защитить гуманистические ценности и значимость личности. Лирическое отражение действительности стало для ряда писателей основным принципом организации произведений. В числе них и оригинальный русский прозаик Б.Зайцев. Б.Зайцев становится одним из немногих, чье творчество испытало влияние, с одной стороны, поэзии символистов (А.Блок), с другой, — прозы Л.Андреева, И.Бунина и в особенности А.Чехова. Уже первый сборник рассказов «Тихие зори» (1906) вызвал интерес и неоднозначные отклики современников. Так, В.Брюсов писал: «Рассказы Б.Зайцева, связанные исключительно общностью настроения, — это лирика в прозе, и, как всегда в лирике, вся их жизненная сила — в верности выражений, в ясности образов»1. Заметная тяга к реализму позволила дореволюционной критике отнести Б.Зайцева к так называемым «неореалистам». Под этим термином понималось «сосуществование в прозе двух равнозначных реальностей — поверхностной стороны явлений и скрытого за ней Нечто». В дальнейшем и другие критики говорили о неореализме прозаика, подразумевая реализм, прошедший через искус модернизма и освободившийся благодаря этому от тяжеловесности и приземленное. Иногда метод писателя характеризуется как новый -углубленный и утонченный — реализм. Нельзя не отметить произведение З. «Золотой Узор». Роман Золотой узор (1926) построен в виде исповедального повествования рассказчицы о своей судьбе, вбирающей в себя дух переломной эпохи русской жизни и существования отечественной интеллигенции от рубежа веков до первых эмигрантских впечатлений начала 1920-х гг. Глазами героини явлены здесь картины столичной и провинциальной действительности периода предреволюционных ожиданий и непосредственно революции, дано символически емкое изображение природного космоса. Предметом напряженной художественной рефлексии автора и героини стали различные типы отношений человека с историческим временем, которые обозначаются на разных этапах жизненного пути самой Натальи и в системе персонажей. «Золотой Узор» — это символ человеческой жизни, в которой много и радостного и трагического, много событий, но жизни переломанной Октябрьским переворотом 1917 года. Повествование ведеться от имени молоденькой Натальи, которая мечтает стать певицей. Приезжает в Москву, поступает в консерваторию, учится пению. Она человек нового двадцатого века. Свободная, легкая, независимая. Ей кажется, что вся жизнь в ее руках и порой поступает легкомысленно, но все равно не теряет своего очарования. Она выходит за муж за человека, который ее любит, она его любит. Рождается сын Андрей, но семейная жизнь такая вот по патриархальным понятиям ее не удовлетворяет. Она уходит к художнику, который кажется ей талантливым. Уезжает с ним в Париж. Проводит дни в удовольствии, в счастье, просто купается в атмосфере Парижа. Потому художник ей надоедат, она уезжает в Рим. Она очарована красотой Рима и много страниц посвящено вот этому описанию улиц, Рима, до этого Парижского неба. Ей кажется, что она забыла мужа, ребенка, но потом возникает какая-то тоска, и она возвращается домой. У мужа есть возлюбленная, зовут ее Душа. Наташа не ревнует, потому что понимает все, даже сближается. И они плачат вдоваем, каждая говорит другой, типа «Неет, возьми его себе, нет ты себе». Каждая хочет сделать счастливой соперницу, отказываясь от любви. Конечный выбор делает Маркел, муж Наташи, возвращаясь к ней и прощая ей все. Потому что она такая прекрасная, «как птичка», ее не возможно не простить. То есть книга делится на три част:

Первая часть – это свобода, упоение жизнью, действительно Золотые узоры жизни

Вторая часть – трагическая, потому что происходит Октябрьский переворот. У них отобрали квартиру, репрессии, голод. Ей приходится самой топить печку, носить воду ведрами, но она как бы даже и не жалуется на свою жизнь, воспринимая это как заслуженное наказание за собственное легкомыслие. Потом ее арестовывают, она сидит на Любянке, моля Бога лишь о том, что бы остался в живых ее сын, который уже подросток. Но когда ее выпустили, то выяснилось, что сын погиб. Очень такой трагический, символический эпизод, когда они с мужем несут крест на кладбище, что б поставить на могилу сына. Маркел говорит: «Тебе тяжело нести крест» (а ей кажется, что очень легко, по сравнению с той болью, которая постоянно ее не упускает, боль об утраченном сыне). Но она сумела и эту трагедию в своей жизни преодолеть. Слишком она любит жизнь во всех ее проявлениях В конце повляется лучь света в ее жизни. Знакомый англичанин, который был влюблен в нее в Риме, оказавшись в Москве находит ее и помогает ей эмигрировать вместе с мужем. Последнии страницы – это вновь описание вечного города Рима и надежда на то, что все-таки все образуется и в этой жизни будут еще радости. Зайцев мастерски сумел передать мироощущение женщины, страстно любящей жизнь, желающей быть счастливой и свободной. Этот рассказ импрессионистичный, потому что ведется от имени героини и по-своему уникальный, потому что Зайцеву удалось передать психологию женщины и рассказать о его незаурядной судьбе. Последние годы научного изучения творчества Б. К. Зайцева были отмечены появлением обстоятельных монографических работ, посвященных творчеству писателя. К ним относятся монография А. В. Ярковой «Жанровое своеобразие творчества Б. К. Зайцева 1922 — 1972 годов» (2002) и исследование Т. М. Степановой «Поэзия и правда. Структура и поэтика публицистической прозы Б. Зайцева» (2002). В настоящее время внимание исследователей привлекают различные аспекты творчества писателя, как идейно-философские, историко-литературные, так и касающиеся конкретных проблем поэтики отдельных произведений Зайцева. (Произв.З: Дальний край, Анна, Путешествие Глеба, Тихие зори, Река времен итд)

45 вопрос. Искусство лирической прозы: Шмелев. Иван Сергеевич Шмелев родился в Москве и бесконечно любил этот город, более того, известно, что и прапрадед жил в Москве и тоже был купцом.

Роман «Лето Господне» имеет полное название: « Лето господне: Праздники, радости скорби». Написана книга была уже в эмиграции. Первое издание 1803 года, поэтому к описанию московской жизни примешивается ностальгия и печаль, связанная с тем, что это ушло навсегда. Написана эта книга очень поэтично. Много пейзажных зарисовок и не только. Столь же поэтично описываются такие будничные занятия, как засолка капусты, христианские праздники. Не случайно «Лето Господне», то есть, два года из жизни маленького мальчика начинается с Великого Поста, который в семье соблюдали очень строго: никаких книг кроме Евангелие не читали. А заканчивается через два года смертью и похронами отца по всем христианским законам на кануне Пасхи. Надо сказать, что отец для ребенка значил очень много. Это для него был идеал жизни. Мать была достаточно жестокой женщиной, и одна из знакомых Шмелева вспоминала, что он рассказывал, как его пороли до того, что веник превращался в мелкие кусочки, поэтому он и изобразил мать героя так. Отец был труженником, строителем. Никогда не брал за свой труд лишнюю копейку. При строительстве памятника Пушкину вообще работал бесплатно. Любовь к отцу рождала какую-то особую радость общения. Даже когда в баню ходил, садился за постный стол во время Великого Поста. Шмелев передает ощущение гармонии и покоя, которые рождаются у ребенка в мире, где все правильно, гармонично и традиционно. Календарь семейства соединяется с христианским календарем и с календарем самой природы. Великий пост – это радость прихода весны, которая описана очень поэтична, и радость скорого прихода пасхи с ее подарками и Христосованием (целуются три раза). Этот мир очень гуманный. Например, ребенок описывает лошадь Кривую (прозвише),которая уже старая, ни на что не годная, но все равно ее любят и берегут. Это свидетельствует о доброте семьи мальчика. Эта книга – памятник тем московским традициям, которые уже ушли в небытье. Шмелев их и оплакивает, и описывает . Любимый цвет мальчика – это белый, золотой, сияющий. К радости цвета примешивается радость колокольного звона «благовест». Трудный пост завершается по-немногу. Сперва идет благовещение, когда можно есть рыбу. И тут же он описывает, как пахнут рыбные пироги с луком, с семгой, с печенкой, с икрой. То есть он пишет такие живописные, насыщенные натюрморты. Событий особенных нет, время расчисляется по христианскому календарю: Троицын день, Успенье Пресвятой Богородицы, Святки с обязательным посещением театра, с елками, подарками. События текут обычно до тех пор, пока не случилась трагедия, меняющая жизнь ребенка. Любимый отец, глава семьи, упал с повозки и, хоть и не убился на смерть, нотяжело заболел. И вот его болезнь меняет мир ощущений и мальчика. Он начинает задумываться о смерти. Интересно то, что предместием этой трагедии идет глава «Радуница» в книге – это святой праздник, когда все идут на кладбище поминать ушедших. Отец болел долго, и у мальчика много раз приходила надежда, что отец выздоровиет. Каждый раз, когда отцу становилось лучше, окружающий мир вновь становился золотисто-розовым (это любимый цвет Шмелева, обязательно надо запомнить «золотисто-розовый», потому что радость – это золото»). Надежды с каждым разом все больше и больше угасали, хотя его лечили и парилкой, и живой водой. Некоторое время отцу полегчало. Проходит месяц и наступают «Горькие дни», как называется целая глава, когда ему уже ничего не помогает. Отец худеет, слабеет и, параллельно, уходит из описания золотые цвета, остаются желтые, темные. Радости больше нет. Даже вновь приходят эти христианские праздники традиции, но все уже живет в пол жизни. Холодный диван. Цвет золота заменяется тусклым серебром. Так незаметно проходит лето. Оно уже не такое радостное, в каком-то страхе, печали. Маленький мальчик понимает, что значит смерть, что значит готовится к смерти. И вот где-то уже в конце сентября все дети приходят к отцу, и он благословляет всю семью на долгую счастливую жизнь, вызывает священника, исповедуется. Пишет завещание. И грустно молвит, что жизнь прошла, а он ее и не видал. 30-35 лет было отцу. Умирает он в день своих иминин. И радостный праздник иминин тоже становится печальным и грустным. Завершается книга похоронами отца. Завершается цикл природный – осень, и цикл целовеческой жизни. Все до мельчайщих подробностей осталось в сердце писателя, и он все это востановил через много лет, находят уже в эмиграции. Завершается все молитвой «Вечная память», которая как бы снимает ощущение безысходности. Можно сказать, что «Лето Господне» — это произведение, написанное как симфония с определенными мотивами, темами. И одновременно это произведение живописное, особенно при описании Москвы с ее золотыми куполами, постые ярморки с ее дарами природы.

Источник

Писатель Борис Зайцев: биография, творчество

Борис Зайцев – известный русский писатель и публицист начала XX века, окончивший свою жизнь в эмиграции. Широко известен произведениями на христианскую тематику. Особо критиками отмечается «Житие Сергия Радонежского», где писатель изложил свою точку зрения на жизнь святого.

Борис Зайцев: биография

Родился писатель в дворянской семье 29 января (10 февраля) 1881 года в городе Орле. Отец часто брал маленького Бориса с собой на работу на горные заводы. Однако большая часть его детства прошла в родовом имении под Калугой, позднее Зайцев описывал это время как идиллическое наблюдение за природой и общение с родными. Несмотря на благополучие своей семьи, Зайцев видел и другую жизнь – разоряющееся дворянство, туго развивающееся заводское производство, постепенно пустеющие имения, опустевшие крестьянские поля, захолустную Калугу. Все это позднее отразится в его творчестве, показывая, насколько сильно эта обстановка повлияла на становление личности будущего писателя.

До 11 лет Зайцев находился на домашнем обучении, затем его отправили в калужское реальное училище, которое он окончил в 1898 году. В тот же год он поступает в Московский технический институт. Однако уже в 1899 году Зайцев оказывается исключенным из учебного заведения как участник студенческих волнений.

Но уже в 1902 году Борис Константинович поступает на юридический факультет, который, впрочем, также не оканчивает. Связано это с тем, что писатель уезжает в Италию, где его увлекают древности и искусство.

Начало творчества

Зайцев Борис Константинович начал писать еще в 17 лет. А уже в 1901 году напечатал в журнале «Курьер» рассказ «В дороге». С 1904-го по 1906 годы работал в журнале «Правда» корреспондентом. В этом же журнале были напечатаны его рассказы «Сон» и «Мгла». Кроме того, в журнале «Новый путь» опубликовали мистический рассказ «Тихие зори».

Первый сборник рассказов писателя был издан в 1903 году. Посвящен он был описанию жизни дворянской интеллигенции, прозябающей в захолустье, разрушению дворянских усадеб, опустошению полей, разрушительной и страшной городской жизни.

Еще в начале своего творческого пути Зайцеву посчастливилось встретиться с такими именитыми писателями, как А. П. Чехов и Л. Н. Андреев. С Антоном Павловичем судьба свела писателя в Ялте в 1900-м, а через год он познакомился с Андреевым. Оба писателя оказали серьезную помощь в начале литературной карьеры Зайцева.

В это время Борис Константинович живет в Москве, состоит в Литературно-художественном кружке, издает журнал «Зори», состоит в Обществе любителей российской словесности.

Путешествие в Италию

В 1904 году Борис Зайцев впервые отправляется в путешествие по Италии. Эта страна сильно впечатлила писателя, позднее он даже назвал ее своей духовной родиной. Много времени он провел там в предвоенные годы. Многие итальянские впечатления легли в основу произведений Зайцева. Так был издан в 1922 году сборник под названием «Рафаэль», в который входил цикл очерков и впечатлений об Италии.

В 1912 году Зайцев женится. Вскоре у него рождается дочь Наталья.

Первая мировая война

Во время Первой мировой войны Борис Зайцев окончил обучение в Александровском военном училище. И как только окончилась Февральская революция, его произвели в офицеры. Однако на фронт из-за воспаления легких он не попал. И прожил военное время в поместье Притыкино вместе с женой и дочерью.

После окончания войны Зайцев вместе с семьей вернулся в Москву, где его тут же назначили председателем Всероссийского союза писателей. Также одно время он подрабатывал в Кооперативной лавке писателей.

Эмиграция

В 1922 году Зайцев заболевает тифом. Болезнь была тяжелой, и для скорейшей реабилитации он решает отправиться за границу. Он получает визу и отправляется сначала в Берлин, а потом в Италию.

Борис Зайцев – писатель-эмигрант. Именно с этого времени начинается заграничный этап в его творчестве. К этому моменту он уже успел ощутить на себе сильное влияние философских взглядов Н. Бердяева и В. Соловьева. Это резко меняет творческую направленность писателя. Если раньше произведения Зайцева относились к пантеизму и язычеству, то теперь в них стала четко прослеживаться христианская направленность. Например, рассказ «Золотой узор», сборник «Возрождение», очерки о жизни святых «Афон» и «Валаам» и др.

Читайте также:  Река ока города мира

Вторая мировая война

В самом начале Второй мировой войны Борис Зайцев обращается к своим дневниковым записям и начинает их публикацию. Так, в газете «Возрождение» печатается его серия «Дни». Однако уже в 1940 году, когда Германия оккупирует Францию, все публикации Зайцева прекращаются. На все оставшееся время войны о творчестве писателя в газетах и журналах ничего не было сказано. Сам Борис Константинович остался в стороне от политики и войны. Как только Германия была повержена, он вновь возвращается к прежней религиозно-философской тематике и в 1945 году публикует повесть «Царь Давид».

Последние годы жизни и смерть

В 1947 году Зайцев Борис Константинович начинает работать в парижской газете «Русская мысль». В том же году он становится председателем Союза русских писателей во Франции. Эта должность сохранилась за ним до последних дней его жизни. Подобные собрания были обычны для европейских стран, куда эмигрировала русская творческая интеллигенция после Февральской революции.

В 1959 году начинает переписку с Борисом Пастернаком, одновременно сотрудничая с мюнхенским альманахом «Мосты».

В 1964 году публикуется рассказ «Река времени» Бориса Зайцева. Это последнее опубликованное произведение писателя, завершающее его творческий путь. Позднее будет издан сборник рассказов автора с тем же названием.

Однако жизнь Зайцева на этом не остановилась. В 1957 году его жена переносит тяжелый инсульт, писатель неотлучно остается при ней.

Сам писатель скончался в возрасте 91 года в Париже 21 января 1972-го. Его тело было захоронено на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа, где покоятся многие русские эмигранты, переехавшие во Францию.

Борис Зайцев: книги

Творчество Зайцева принято делить на два больших этапа: доэмигрантский и послеэмигрантский. Это связано не с тем, что изменилось место жительства писателя, а с тем, что кардинально поменялась смысловая направленность его произведений. Если в первый период писатель обращался больше к языческим и пантеистическим мотивам, описывал мрак революции, завладевающий душами людей, то во второй период он все свое внимание уделил христианской тематике.

Отметим, что наибольшую известность имеют произведения, относящиеся именно ко второму этапу творчества Зайцева. Кроме того, именно эмигрантское время стало самым плодотворным в жизни автора. Так, за эти годы было опубликовано около 30 книг и еще примерно 800 произведений оказались на страницах журналов.

В основном это обусловлено тем, что Зайцев сосредоточил все свои силы на литературной деятельности. Кроме написания своих произведений, он занимается журналистикой и переводами. Также в 50-х годах писатель входил в состав Комиссии по переводу Нового Завета на русский язык.

Особую известность получила трилогия «Путешествие Глеба». Это автобиографическое произведение, в котором писатель описывает детство и юность человека, родившегося в переломное для России время. Оканчивается жизнеописание в 1930 году, когда герой осознает свою связь со святым великомучеником Глебом.

«Преподобный Сергий Радонежский»

Обращался к житиям святых Борис Зайцев. Сергий Радонежский стал для него героем, на примере которого он показал превращение обычного человека в святого. Зайцеву удалось создать более яркий и живой образ святого, чем описывают его в других житиях, тем самым сделав Сергия более понятным простому читателю.

Можно сказать, что в этом произведении воплотились религиозные поиски самого автора. Сам Зайцев понял для себя, как может человек через постепенное духовное преображение обрести святость. Сам писатель, подобно своему герою, прошел несколько этапов на пути к осознанию истинной святости, и все его шаги отразились в творчестве.

Источник

Вечер памяти «Река времен Бориса Зайцева»

Нажмите, чтобы узнать подробности

Борис Константинович Зайцев — русский писатель и переводчик, родился в Орле

Просмотр содержимого документа
«Вечер памяти «Река времен Бориса Зайцева»»

Русский писатель и переводчик Борис Константинович Зайцев родился 29 января в Орле, в дворянской семье. Отец Константин Николаевич Зайцев — горный инженер, директор Московского бумажного завода Гужона, из дворян Симбирской губернии.

Детство провёл в селе Усты Жиздринского уезда Калужской губернии (ныне Думиничский район Калужской области). Первоначальное образование получил под руководством гувернанток. Окончил Калужское реальное училище. Учился на химическом отделении Московского технического училища

Писать начал с 17 лет. Осенью 1900 года в Ялте познакомился с А. П. Чеховым. В том же году познакомился с Л. Н. Андреевым, который помогал ему в начале литературной деятельности, ввёл его в литературный кружок «Среда». В июле 1901 дебютировал рассказом «В дороге». Познакомился с И. А. Буниным. Его знакомство с Буниным переходит в близкую дружбу, которая сохранится до последних дней их жизней, хотя временами они ссорились, впрочем, очень быстро мирясь.

В 1912 Зайцев печатает такие значительные произведения, как Голубая звезда, Мать и Катя, Путники. Здесь же начинается публикация его первого собрания сочинений в семи томах.

Жил в Москве, часто бывая в Санкт-Петербурге. Член московского Литературно-художественного кружка. В 1904 побывал в Италии, неоднократно жил там в 1907—1911. Во время Первой мировой войны вместе с женой и дочерью Натальей жил в Притыкине. Среди этих событий личной жизни он завершает работу над романом Дальний край и приступает к переводу Божественной комедии Данте.

В брошюре «Беседа о войне» (Москва, 1917) писал об агрессивности Германии, проводил идею войны до победного конца. В августе 1917 заболел воспалением лёгких и уехал на отдых в Притыкино, где жил до 1921, периодически бывая в Москве. В 1922 избран председателем Московского отделения Всероссийского союза писателей. Работал в Кооперативной лавке писателей.

После трагически воспринятой им революции и последующей гражданской войны, когда были убиты племянник и пасынок писателя, он был арестован за активное участие в Помголе (организации помощи голодающим), затем едва не умер от сыпного тифа, Зайцев вместе с женой навсегда уехал из России.

Сначала живет в Берлине, много работает, затем в 1924 приезжает в Париж, встречается с Буниным, Куприным, Мережковским и навсегда остается в столице эмигрантского зарубежья. Зайцев до конца своих дней активно работает, много пишет, печатается. Осуществляет давно задуманное — пишет художественные биографии дорогих ему людей, писателей: Жизнь Тургенева (1932), Жуковский (1951), Чехов(1954).

Страдания и потрясения революционных лет приводят Зайцева к осознанному принятию православной веры и к Церкви, верным чадом которой он остается до конца дней. С этого времени в его творчестве, по собственным словам писателя, «хаосу, крови и безобразию» будут противостоять «гармония и свет Евангелия, Церкви».

Православное мировоззрение автора отразилось уже в рассказах 1918—21 («Душа», «Белый свет», «Уединение»), где Зайцев, расценивая революцию как закономерное возмездие за «распущенность, беззаботность. и маловерие», не впадает в озлобленность или ненависть, но призывает современника-интеллигента к покаянию, любви, кротости и милосердию.

Рассказ «Улица св. Николая» — образная хроника исторической жизни России начала века, редкая по точности и глубине осмысления событий; кроткий старичок-возница Миколка (не сам ли Николай Чудотворец?), спокойно погоняющий лошаденку по Арбату, крестящийся на церкви, вывезет страну, как верится автору, из самых тяжких исторических испытаний. Главнейший мотив, проходящий сквозь все творчество Зайцева, — мотив смирения, понимаемого в христианском смысле, как мужественное принятие всего, посылаемого Богом.
Благодаря страданиям и потрясениям революции, как писал сам Зайцев, он открыл для себя неведомый прежде материк — «Россию Святой Руси». В эмиграции, вдали от родины, тема Святой Руси становится главной в творчестве художника. В 1925 вышла в свет книга Зайцева «Преподобный Сергий Радонежский». Монашеский подвиг Сергия, возродившего духовную силу Руси в годы ордынского ига, ободрял русских эмигрантов, вдохновлял на созидательную работу. Книга открывала характер русской православной духовности. Устоявшемуся представлению, что все русское — «гримаса, истерия и юродство, достоевщина», Зайцев противополагал духовную трезвенность Сергия — пример «ясности, света прозрачного и ровного», любимейшего самим русским народом.
«Россия Святой Руси» воссоздается Зайцевым во множестве очерков и заметок 1920—60-х — об Оптиной пустыни и ее старцах, о святых Серафиме Саровском, Иоанне Кронштадтском, патриархе Тихоне, церковных деятелях русской эмиграции, Богословском институте и Сергиевом подворье в Париже, русских монастырях во Франции.
В мае 1927 Зайцев совершил паломничество в центр вселенского Православия — на Св. Гору Афон, а в 1935 вместе с женой посетил Валаамский монастырь, принадлежавший тогда Финляндии. Итогом этих поездок явились книги очерков «Афон» (1928) и «Валаам» (1936), ставших лучшими описаниями этих святых мест в литературе XX столетия. Зайцев дает читателю возможность почувствовать мир православного монашества, пережить вместе с автором минуты тихого созерцания. Щемящим чувством родины проникнуты картины уникального оазиса русской духовности, образы приветливых иноков и молитвенников-старцев.
В романе «Дом в Пасси» (1935) воссоздана жизнь русской эмиграции во Франции. Драматические судьбы русских изгнанников, выходцев из различных слоев общества, объединяет мотив «просветляющего страдания». Центральный персонаж романа — монах Мельхиседек, подвизающийся в миру.

Он воплощает православный взгляд на мир, на происходящие вокруг события, на проблему зла и страдания: «Последние тайны справедливости Божьей, зла, судеб мира для нас закрыты. Скажем лишь так: любим Бога и верим, плохо Он не устроит». (А. М. Любомудров )

Зайцев очень много путешествовал по Франции, эти путешествия нашли свое отражение в очерках о таких французских городах, как Грас, Ницца, Авиньон.

В первые годы Второй мировой войны Зайцев вновь обратился к публикации дневниковых записей. Серия новых дневниковых записей «Дни» публиковалась в газете «Возрождение». После того, как Франция была оккупирована Германией в 1940 г. публикаций Зайцева в русских изданиях не было. В эти годы Зайцев всячески отказывался делать свои выводы о политических неурядицах. Но продолжает работать, так в 1945 г. выходит в свет повесть «Царь Давид».

В 1947 г. Зайцев работает в парижской газете «Русская мысль», в этом же году его избирают председателем Союза русских писателей во Франции. Данная должность остается до конца жизни.

В 1959 г. начинает сотрудничать с альманахом «Мосты» в Мюнхене, ведет переписку с Б. Л. Пастернаком.

1957 г. — тяжелый год в личной жизни Зайцева, жена писателя переносит инсульт, Зайцев все дни проводит возле кровати супруги, продолжая работать над жанром дневниковых записей бытового характера.

Годы эмиграции были плодотворными годами творчества Зайцева, опубликовано более 30 книг на русском языке, около 800 текстов в периодических изданиях.

За границей сотрудничал в эмигрантских изданиях . Долгие годы был председателем Союза русских писателей и журналистов. В 1950-х гг. был членом Комиссии по переводу на русский язык Нового Завета в Париже. В 1962 г. был номинирован на Нобелевскую премию по литературе.
В 1964 пишет последний свой рассказ Река времен, который даст название и последней его книге.
28 января 1972 в возрасте 91 года Зайцев скончался в Париже. Похоронен на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

Источник

Текст книги «Река времен. От Афона до Оптиной Пустыни»

Автор книги: Борис Зайцев

Жанр: Русская классика, Классика

Возрастные ограничения: +12

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

Борис Зайцев
Река времен. От Афона до Оптиной Пустыни

Рекомендовано к публикации Издательским Советом Русской Православной Церкви № ИС 10-10-0801

Жизнеописания святых

Царь Давид

Буду петь Господу, покуда жив:

Буду бряцать Богу моему, доколе есмь.

Младший сын Иессея вифлеемлянина пасет овец своего отца.

Царствует же Саул. Но неблагополучно: не послушался Бога, согрешил – Самуил прорекает ему падение. Произнес пророчество и ушел в Рамаф. Более никогда Саула не видел, но оплакал его.

Пророк Самуил мог бестрепетно рассечь царя Агага, мог и над Саулом плакать. Впрочем, не так долго. Он ведь и не он, лишь голос Бога, лишь слушающий и говорящий. Как ребенком слышал в храме слова о священнике и отвечал Богу: «вот я», – так и теперь, встал, взял рог с елеем и отправился. Путь его в тот же город, куда чрез тысячу лет волхвы придут – в Вифлеем Иудейский. Там ему дело как будто бы небольшое: принести жертву. Но вот именно лишь как будто.

Иессей приглашен к жертвоприношению. Его сыновья также. Один другого выше и статней, великолепнее. Но все это не то. Пророк принес в жертву юную телицу и не успокоился. Все ли сыновья пришли? Ведь Бог ясно сказал: «Я усмотрел Себе царя между сынами его».

Да, есть еще один, младший. Пасет овец – его Иессей и не считает: подросток. Пророк настаивает: «пошли за ним».

Появляется юноша Давид, в скромном облике пастушка. Понимает ли кто, для чего его зовет? «Это тот самый», – так говорит Господь. Велик Самуил. Грозен рог его с елеем, не напрасно Анна посвятила его Богу, бритва не касалась головы его. Он помазывает теперь, тотчас же, русого юношу с прекрасными глазами, только что взятого от пастбищ, тмина, дубрав, овец, коз, звездных ночей вифлеемских. А сейчас он помазанник в цари Израильские.

Пока еще тайно. Ни для кого не царь, кроме Бога и Самуила. Но уже дух Божий на нем, несмотря на всю его скудость. На нем тот дух, который был и на Сауле, а теперь отнят.

О том, что таинственно произошло в Вифлееме, откуда Саул мог бы знать, у себя в Гавае? Давид помазан на царство: если бы и сообщили ему, конечно бы, не поверил. Пастушок Иессеев – царь! Вместо него, победителя филистимлян, аммонитян и амалекитян!

Но узнал он другое: в Вифлееме есть юноша, очень милый, музыкант, гусляр. Скромный, красивый. Удивительно играет на гуслях.

Саул вызвал его к себе. Это нетрудно было сделать. Иессей дал осла, нагрузил его хлебом, положил мех вина, козленка – небогатый, вечный обиход Востока, – рядом зашагал Давид.

Он, конечно, был рожден поэтом, музыкантом: из породы украсителей Вселенной, как Орфей. Одиночество, овцы, звон цикад иудейских, веянье предрассветного ветерка (звезды бледнеют, нежно сиреневеют горы Моавские за Иорданом) – вот в чем возрастал. А над всем этим Господь Саваоф. Он живет уже в сердце, но тайно. Может быть, именно в гуслях и говорит.

Но еще не в псалмах. Не тогда слагал Давид Псалмы – славу же Божию и могущество и величество Его ощутил, разумеется, уже на пастбищах вифлеемских.

Саул не ошибся в выборе. Юноша очень ему понравился, музыка его также. Он сделал его своим оруженосцем.

Сердце Саулово томил «злой дух от Господа». На него нападал мрак. Тогда он звал Давида, тот играл ему на гуслях. И вот Саулу лучше, он свободнее дышит. «Отступал от него злой дух».

Давид, хотя жил у Саула, но возвращался и домой. Когда началась война с филистимлянами, он как раз был у отца, а три старших брата его пошли в войско. Отец отправил Давида в стан снести братьям меру сушеных колосьев и десять хлебов. А тысяченачальнику – десять колобов сыру.

Читайте также:  Как менялось значение рек в жизни человека

На отлогости дубравы, где стояли израильтяне, а против них – филистимляне, Давид явился деревенским юношей с дарами – не из пышных. Голиаф в это время хвастал и вызывал на бой. Тем же наитием, как Орлеанская Дева, Давид принял вызов. Так же, как она, чувствовал себя не собой, не каким-то Давидом из Вифлеема, а рукой Божией, поражающей чудище. Потому и сказал филистимлянину: «Ты идешь против меня с мечом, копьем и щитом; а я иду против тебя во имя Господа Саваофа, Бога воинства израильского, которое ты поносил».

Он и действительно шел без доспехов – снял те, что надел на него Саул. Был в пастушеском плаще, с сумкою для камней, с палкою и пращой. Сражался не как солдат войска Саулова, а как Божий посланец.

Исход боя известен. Он вознес Давида и открыл пред ним новое, блестящее, но и бедственно-грозное существование.

Давид сразу прославился. Когда возвращались с филистимской войны, народ выходил встречать победителей, женщины водили хороводы, пили, били в тимпаны.

И уже возглашали: Саул поразил свои тысячи, а Давид свои десятки тысяч.

Что-то было в нем обольщавшее и мужчин, и женщин. В собственной семье у Саула полюбили Давида двое: сын Ионафан, дочь Мелхола.

Ионафан предался ему вполне. «Душа Ионафана соединилась с душою Давида, и возлюбил его Ионафан как свою душу». Снял свою епанчу, отдал ее Давиду, все свое вооружение, до меча, и лука, и пояса: точно сливался с ним.

А Мелхола просто: «полюбила», – в Сауловом доме это кое-что значило. И любить умели, и ненавидеть.

Вот он, новый помазанник. Восходит, как юное божество. И чем ярче, светлее, тем черней прежний. Саул сделал его своим военачальником, но замышляет недоброе. «Только царства Давиду недостает? Что же, пусть!»

Предлагает ему в жены Мелхолу. Давид смущен. Царская дочь, он вчера еще только пастух, певец…

Но богатого выкупа и не надо: пусть убьет сто филистимлян. (Пусть, раздумывает Саул, филистимляне сами расправятся с ним.) Давид с ратниками своими вышел, убил двести – принес доказательства. Саул отдал за него Мелхолу. И стал врагом навсегда.

Давиду уже все удается. Пошлют ли его с поручением, он отлично исполнит. Воюет ли с филистимлянами, одолевает. Для Саула соперник опаснейший. И окончательно тот решает убить его.

Раньше бывало так, что, когда Саул впадал в тоску, Давид игрой на гуслях своих исцелял его. Теперь не то. Вот играет Давид, а Саул схватывает копье и в него мечет. Давид уклонился, но потом сказал Ионафану: «Между мною и смертию не более шага».

Смерть пришла бы, конечно, к Давиду, если бы не любовь.

Молодая Мелхола, подобно многим прабабкам своим, иудейкам лукавым, придумала хитрость: в ночь, когда слуги Саула должны были ворваться в дом Давида, захватить его, она спустила мужа тайно из окна, вместо него положила домашний кумир, под голову ему ковер из козьего волоса, накрыла одеждой. Посланным сказала, что Давид болен – вот он лежит в постели. Но Саул вновь посылает: пусть принесут и больного, чтобы убить. Этого, может быть, Мелхола не ожидала. Обман обнаружен. Но гнев отца она выдержала. Как могла бы предать ему любимого мужа?

Давиду нельзя было теперь видеться с Ионафаном открыто. Он встретился с ним тайно, накануне новомесячия, и заключил завет вечной любви: не тронет никогда потомства Ионафанова. А сейчас должен скрыться, дня на три. Потом будет ждать Ионафана у скалы Азель. Ионафан выведает окончательно, упорствует ли Саул в ненависти, или его можно смягчить. И вот Ионафан выйдет с отроком в поле и будет метать стрелы. Если крикнет отроку: стрелы не доходя тебя, – то жив Господь, нет опасности, можно возвращаться к Саулу. Если же скажет: стрелы дальше тебя… – тогда Давид должен уходить, Господь отсылает его, как стрелу.

На второй день новомесячия Саул спросил Ионафана, почему место Давида за столом пусто. Ионафан объяснил: Давид отпросился в Вифлеем. Саул впал в гнев, укорил Ионафана в любви к Давиду – метнул в него копьем. Ионафан увернулся.

А на другой день вышел с отроком в поле, к скале Азель.

Тихое и бессолнечное, с жаворонками, невысохшею росою, лиловыми горами в отдалении, утро Иудеи. Пустынно. Вдаль идут голые холмики кофейного цвета, перемежаясь с песками, кое-где кустарник, травка. Ионафан в епанче, с луком. Впереди отрок. Сбоку Азель – мертвый камень.

Стрела летит, падает. Другая свистит. Отрок бежит. «Нет ли стрелы далее тебя? Спеши, неси». Давид слушает за утесом: стрела далее отрока. «Господь отсылает меня».

Отрок приносит стрелу, Ионафан отдает доспехи – неси в город.

Никого нет вблизи. Отрок уходит. Может быть, ястребок пустыни видит Давида, выходящего из-за скалы.

Вот он стал с южной стороны, трижды поклонился земно, подошел к Ионафану, обнял его. Они поцеловали друг друга. И оба плакали. «Но Давид плакал более».

Он содрогнулся не напрасно. Разумеется, понимал, что ему предстоит. Из музыканта, юноши-пастуха, посланца Божия в борьбе с Голиафом превращался в мужа, ведущего тяжкую борьбу. Он знает цель. Помнит помазание. Но путь – сколь же и горек! Сколько борьбы, греха, мучения. «Скитание мое исчислено у Тебя, слезы мои хранятся в сосуде у Тебя, оне в книге Твоей».

Истомленный пришел Давид к Номву, к священнику Ахимелеху. Тот удивлен, смущен: почему же Давид один? Давиду приходится идти на все. Он обманывает Ахимелеха – первый же шаг уже прегрешение. Он говорит, что послан с тайным поручением царя, слуги ждут в другом месте. А сейчас он умирает от голоду.

У священника нет ничего кроме хлебов предложения. Он дает их Давиду. Тот ест. Происходит удивительное событие: беглец, обманувший священника, съевший хлебы, «снятые с трапезы Господней», торжественно входит в Новый Завет. «Проходил Иисус в субботу засеянными полями; ученики же Его взалкали, и начали срывать колосья и есть». На упреки фарисеев о субботе Спаситель отвечает: «Разве вы не читали, что сделал Давид, когда взалкал сам и бывшие с ним? Как он вошел в дом Божий и ел хлебы предложения, которых не должно было есть ни ему, ни бывшим с ним, а только одним священникам?»

Думая, что Саул послал его, Ахимелех дал Давиду, по его просьбе, и меч Голиафа, хранившийся при храме.

Давид ушел далее, к Анхусу, царю Гефскому. Шел и боялся: вдруг тот узнает в нем Давида, поражавшего «свои десятки тысяч». Тут впервые является знак исступленности, юродства Давида. Он прикидывается безумным, играет роль – не без успеха. «Чертил на дверях ворот и пускал слюны на бороду свою».

Но Анхус проявил явное здравомыслие. Разбранил слуг, что они пустили безумного «сумасбродствовать» перед ним. «Может ли такой ходить в мой дом?»

Давида выгнали, и он ушел – в пещеру Адулламскую, потом в землю Моавитскую, затем в Иудею, в лес Хареф. К нему собрались братья его и весь дом отца, а также угнетаемые, и притесняемые, и все душевноогорченные. Давид становится прибежищем обиженных, отряд его растет, достигает четырехсот человек.

А Саул разузнал, что священник Ахимелех принял Давида, – донес идумеянин Доик, в тот же день приходивший к Ахимелеху. Этому Дойку повелел Саул истребить всех священников в Номве – и самого Ахимелеха. Тот так и сделал, даже больше, в духе времени: «Как мужчин, так и женщин, отроков и грудных младенцев, и волов, и ослов, и ягнят, все острием меча». Один Авиафар, сын Ахимелеха, спасся. Прибежал к Давиду, рассказал о случившемся. Давид задумался. Он видел у Ахимелеха этого идумеянина. «Я знал, что он непременно донесет Саулу». Знал, но, что нужно ему было, сделал. Давид и не притворялся. Знал и сделал, ибо такова его судьба. Да, вот совершил грех: безвинно погиб из-за него Ахимелех и столько еще других. «Я повинен за всякую душу семейства отца твоего», – но он идет, продолжает идти, он – помазанник Божий, чрез все тягости и грехи надо выйти в вожди Израиля. О, насколько покойней, безгрешней юным Орфеем сидеть у дубравы, воспевать Бога, играть на гуслях.

Начинается время псалмов, исступленных восхвалений, покаяний, стонов – просьб и жалоб. «Боже! именем Твоим спаси меня и крепостию Твоею дай мне суд. Боже! услышь молитву мою, внемли словам уст моих. Ибо чуждые восстали на меня и сильные ищут души моей».

По пещерам, пустыням, лесам скитается Давид с отрядом – не то атаман вольницы, не то пастух-царь, не то воин-музыкант с гуслями. Саул гонится по пятам. Надо вечно быть настороже, уходить, заметать следы, в глухих ущельях разбивать шатры, разводить огонь. И надобно питаться! Чем? Охотой, ловлей? Разумеется. Но и набегами. И в этом Бог участвует. В пустынной ночи спрашивает Его Давид: идти ли на филистимлян под Кеиль? «Идти». Идет, сражается удачно, отбивает скот. «Предадут ли меня жители Кеиля?» «Предадут» – и уже Саул со своим войском спешит захватить его там. Давид вновь уходит, спасается в горах Зиф.

В ранней юности пас он овец близ Вифлеема. Но тогда не было ни врагов, ни опасностей, гусли служили для пения сладостного. А теперь на этих же гуслях стон о гибели Ахимелеха. «Что хвалишься злодейством, сильный? Милость Божия всякий день. Гибель вымышляет язык твой; он, как отточенная бритва, совершает коварство. Ты любишь более зло, чем добро, более лгать, чем говорить правду. Любишь всякие речи гибельные, язык коварный! За то Бог ниспровергнет тебя вовек…» Но в конце, о Боге: «Вечно буду славить Тебя», – Бога Давид не забывает никогда.

Печаль же его велика. «Внемли мне и выслушай меня; я рыдаю в грусти моей и стенаю». Сколько этих стенаний в псалмах. «Моление мое пред Ним пролию, печаль мою Ему возвещу» – указано так: «Молитва, когда он был в пещере». Все, все против него! Одно прибежище – Господь. «Ты доля моя на земле живых».

Но на земле живых все необычайно. Предводитель отряда удальцов, тоскующий в горах, пещерах. Вождь, тяжким путем идущий к царству, – и провидец, возглашающий из своих пустынь: «Близок Господь к сокрушенным в сердце, и смиренных духом Он спасает». Атаман иудейский, с приближенными угоняющий скот у филистимлян, действующий «острием меча» и за тысячу лет до Нагорной проповеди возгласивший: «Кроткие наследуют землю». Наследуют землю! В век, когда на войне убивали не только врагов-воинов, но истребляли вообще всех, жен, и детей, и ослов, и ягнят – «все острием меча».

Давид достаточно натерпелся в скитаниях. Холодны ночи зимние в Иудее. Дымны костры в пещерах, кутайся в епанчу, слушай вой ветра в сухих кустарниках да завыванье шакалов. Но какие звезды! Как горит Орион.

А летом лиловенькая лаванда по скалам, мята, тмин, небесная нежность зорь утренних, райская чистота воздуха… Мех вина, козий сыр, ломоть хлеба – «вино веселит сердце человека», «хлеб укрепляет тело». Но нельзя быть праздным, созерцателем, поэтом, музыкантом Господним. В сиреневых долинах и за голыми кофейными холмами Иудеи бродят враги. Саул в вечной погоне!

Вот спустился Давид к утесу пустыни Маон, а Саул со своими идет по той стороне горы, стараясь его окружить, – у Саула людей больше. Давид на волосок от гибели. Вдруг Саул получает известие: филистимляне напали на страну. И ушел Саул. Гору же назвали «горой Отвлечения».

Но остановиться Саул не может. Злой дух владеет им, мучит, гонит. Отвоевав с филистимлянами, вновь кидается он на Давида. С ним три тысячи лучших воинов. Давид засел в неприступных местах Енгадди.

На вершине «скал горных коз» искал его Саул – здесь и произошла встреча. «И пришел к загону овец, подле дороги, где была пещера; и вошел в нее Саул для нужды; а Давид и люди его сидели в глубине пещеры».

Какой случай отделаться от врага! Беглецы шепчут Давиду: убей, ведь это Бог предает его в руки твои. Но Давид и Саул оба помазанники. Не просто борющиеся за власть царьки бродячего племени. Суд не пришел еще, и не Давид судья. Руку же Божию Давид как всегда ощущает – помазанника Господня убить не может. И, подкравшись безмолвно, отрезает кусок епанчи.

А потом, когда Саул вышел, Давид окликнул его. Саул обернулся. Наклонившись к земле лицом и простершись пред ним, стал умолять Саула не верить наветам. Он вовсе не враг. Если бы был враг… – и показал кусок епанчи. В дальнейших словах – и стон, и как бы скрытый упрек: «За кем выступил царь Израильский? За кем гоняешься ты? За мертвым псом, за одной блохой».

Саул поражен. Саул, метавший копье и в Давида, и в собственного сына Ионафана, тут заплакал. («Твой ли это голос, сын мой Давид? И возвысив голос свой, заплакал».) Даже врага мог обольстить Давид! Тут обольстил явно тем, что опять – выйдя из Ветхого в Новый Завет – добром ответил за зло.

Давид поклялся ему, что не будет мстить его роду, когда станет царем.

На этом они расстались.

Но Саул скоро возобновил преследование. На холме Гахила вновь Давида настиг. Произошло почти то же, что и на «скале горных коз». Давид ночью пробрался во вражеский стан, похитил у спавшего Саула копье и сосуд с водою. Опять мог убить его, опять не убил. Утром же показал ему из своего лагеря это копье (не то ли самое, каким Саул пытался пригвоздить его к стене во время игры на гуслях?). Опять Саул называет его «сын мой Давид» и они будто бы мирно расходятся.

Давид все же считает, что нельзя ему оставаться в Иудее. Он ушел к Аахусу, царю Гефскому, у которого однажды уже был. Но теперь безумцем не представился, на воротах не чертил, слюны в бороду не пускал. Со своим отрядом в шестьсот человек поступил к нему на службу.

Делал набеги на гессурян, герзеев и амаликитян, «не оставлял в живых ни мужчин, ни женщин» – разорял и южную часть Иудеи. (И все то же: острием меча, острием меча.) Царь Анхус, в здравомысленности своей, полагал, что теперь Давид уже верный раб его: никогда не простит ему Иудея этого острия меча. Но судьба Давида выше здравого смысла. Путь его таинствен. Не Анхусу простоватому разгадать его.

Читайте также:  Река обтекающая землю по номеру

А Саул тоже несется, все вперед, все вперед. Дух мрачный и страждущий, темный и неутомимый! Жжет его огонь. Данте поместил бы его в кругу ада, но он и живя – в аду. Наваждение мучит его. Он согрешил, ослушался Бога. Но признал вину. Однако покаяние не принято. Давид тоже грешил, и много. Пламеннее ли взывал, глубже ли терзался? Более ли связан с Богом, никогда не порывая с Ним? Лучше ли Саула слышит Бога и Бог лучше ли слышит его?

В филистимской войне Саул просит Бога дать ответ о будущем. Бог молчит. Саул покинут. Он делает то, чего никогда бы не сделал Давид: тайно, переодевшись, идет ночью к эндоррской волшебнице. Во время волхвования вдруг она узнает в нем Саула – и в ужасе. Он ее успокаивает. «Не бойся. Но что ты увидела?»

Тьма, пустыня, Саул, кутающийся в епанчу, крик совы, вой шакала. В адских испареньях зелий вызывает колдунья тень Самуила.

«Тяжко мне очень, – говорит Саул, – филистимляне воюют против меня, а Бог оставил меня и более не дает мне ответа ни чрез пророков, ни в сновидениях».

Длиннобородый, страшный Самуил выступает в туманах. Потревожен могильный сон его – слова глухи.

«Для чего же ты вопрошаешь меня, когда Господь оставил тебя и стал за соперника твоего?»

Да отнимется у него царство, отдастся Давиду.

«И предаст Господь, вместе с тобою, даже Израиля в руки филистимлян; и завтра ты и сыновья твои будете со мною».

Саул в ужасе падает на землю. А на другой день, в бою, филистимляне обратили в бегство израильтян. На горе Гелвуе пали сыновья Саула – среди них Ионафан, друг юных дней Давида.

Саул видит, что все погибло. Уже лучники тяжело ранили его стрелами. Он просит своего оруженосца заколоть его. Тот не решается. «Тогда Саул взял меч и пал на него».

Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое.

Узнав о смерти Саула, Давид рвет на себе одежды, плачет, постится до вечера. Нет, он не мертвый пес, не блоха, не пеликан, а растущий и мужающий Давид, завтрашний царь, нынешний воин, победитель амаликитян и как всегда певец. Не только стенал, рвал одежды. Но и оплакал Саула в лире.

«…Горы Гелвуйские! Да не будет на вас ни росы, ни дождя, ни полей плодоносных, «ибо там опозорен щит доблестных, щит Саула, как бы он ни был помазан елеем».

«…Дщери израильские! Плачьте о Сауле, одевавшем вас в багряницу с драгоценностями, возлагавшем золотые украшения на ваши наряды».

Про это можно еще сказать: дань уважения помазаннику. Но Ионафан не был помазанником и давно, еще сняв епанчу свою, передав ее Давиду, как и меч, и лук, пояс, передал все права на царство. О нем слова, заканчивающие песнь, уж не внешний вопль. В них живое, человеческое сердце Давида. И насколько они проще!

«Сколько о тебе, брат мой Ионафан: ты был для меня так драгоценен; любовь твоя ко мне была превыше любви женской».

Ни об одной из жен своих не обмолвился Давид словом. Соломон прославил Суламифь. Давид упоминает солнце и луну; горы у него дымятся; прыгают онагры, зайцы. Все он прижимает к сердцу: море и долины, львов и аистов. И нигде нет женщины. Но вот Ионафан: этот выше всего. «Любовь твоя ко мне была превыше любви женской».

И все-таки идола из любви земной никогда не делал Давид. Ионафан был ему весьма «драгоценен», но «превыше» всего Бог. С Ним он вышел, с Ним, никогда не отвращаясь, продолжает путь. Смерть Саула возводит его на ту высоту, которая была указана помазанием Самуила – тайным, мистическим. Теперь начинается новое.

Как поступать, оставшись без соперника? Что делать? Опять обращение к Саваофу: «Вступить ли мне в какой-либо из городов Иудиных?» – «Вступи». Давид хочет узнать, куда именно. Ответ точный: «В Хеврон».

Хеврон южнее Вифлеема, близ дубравы Мамврийской, где Бог явился некогда Аврааму, в знойный полдень. Получив повеление остановиться там, Давид как бы приобщался к великому древу народа еврейского. Туда пришли к нему «мужи Иудины» и помазали на царство – теперь уже открыто – над коленом Иудиным. Давиду исполнилось тридцать лет.

Еще во время странной борьбы своей с Саулом взял он себе двух жен: Ахиноаму израильтянку и Авигею, жену Навала. Обе кочевали с ним по пустыням и горам Иудеи, попали однажды в плен к амаликитянам – делили все тягости его неверного существования. Мелхолы же с ним не было. Ее задержал Сеал. И выдал замуж (вторично) за некоего Фалтия, сына Лаиша из Галлима.

Кто был Фалтий (или Фалтиил) этот, как жила с ним Мелхола – неизвестно. Она является вновь лишь по воцарении Давида в Хевроне.

Тут у него уже не две жены, а шесть. Все они рожают ему сыновей, одна из них – Авессалома.

Но с домом Саула война продолжается, явно с перевесом на стороне Давида. И вот, вдруг Давид требует возвратить ему Мелхолу. Условие принято: «Тогда Иевосфей послал взять ее от мужа ее Фалтиила, сына Лаишева. И пошел с нею муж ее, и не переставал плакать о ней до Бахурима; когда же Авенир сказал ему: поди, возвратись, то он возвратился». Кто был этот Фалтиил, до Бахурима оплакивавший свою любовь, мы не знаем. Но вот Священная Книга запечатлела его горе в трех строках, и через три тысячи лет живы три строки.

Мелхола же вновь у Давида, но не как юная царевна при герое-пастухе и музыканте и не как спасительница, а как добыча царя Иудейского.

Скоро Давида признали и другие колена Израилевы, пришли, поклонились – соперников у него больше не было. Он царь не только Иуды, но и Израиля.

В Хевроне Давид не остался. Недалеко, к северу, был небольшой город, принадлежавший племени иевусеев. Он лежал на холме Мориа, на том месте, где некогда Авраам чуть было не принес в жертву Богу сына своего Исаака. Холм влек к себе Давида – не заветом ли того безраздельного подчинения, которое было на нем явлено? Иевусеи думали, что Давиду не взять их: хромые и слепые отразят его. Но они ошиблись, Давид именно взял крепость иевусеев Сион и поселился в ней, укрепил ее, положил начало городу, в котором чрез тысячу лет Спаситель взошел на Голгофу. Сквозь облака Ветхого Завета вновь тянет, тянет Давида к Новому.

Это не значит, что в Иерусалиме начал он жизнь новозаветную. Всюду у него два направления: прежнее, ясное, в чем он родился. И лишь пробивающееся новое.

Лишь смутным наитием чувствует он его, а живет в прежнем. Но не с тем великим спокойствием, как Авраам. «Помилуй мя Боже, по велицей милости Твоей и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое». Авраам совершенно целен и вполне первобытен. Он не может ничем терзаться. Это – море, горы, ветер. Для него трагедии нет. Он как бы не отделен от стихий. Давид же отравлен – первый человек нового времени.

По внешности все в Иерусалиме устраивается по-прежнему: более могущественен царь – более может взять себе жен. Давид и взял, и жен, и наложниц, они рожали ему и сыновей, и дочерей.

Он живет теперь в новом доме, выстроенном из камня и кедровых деревьев, присланных царем Тирским. Воюет удачно и отражает всегдашних врагов, филистимлян. Чувствует, что теперь царство его прочно, благословлено Богом. Но Ковчега Завета в Иерусалиме еще нет. Давид решил перевезти его туда из города Ваала, из дома Авинадава.

Первое путешествие кончилось неудачно. Хотя народ и сам Давид «ликовали пред Господом» с кипарисовыми ветвями, цитрами, гуслями, тимпанами, бубнами – очевидно, пели и плясали, но произошло несчастие: «около гумна Нахона» волы неловким движением едва не опрокинули колесницу. Оза, сын Авинадава, сопровождавший Ковчег, подхватил его, стараясь поддержать. Но был убит на месте: не может смертный своевольно прикасаться к Богу!

Давид испугался. Ковчег отправили к гефянину Аведдару и лишь через три месяца решились вновь за него взяться.

На этот раз со всеми предосторожностями несли на руках. Чрез каждые шесть шагов Давид приносил в жертву «вола и откормленного быка»: все обошлось благополучно, Ковчег занял свое место в Скинии Иерусалима.

Давид же «скакал изо всей силы пред Господом», а «одет был в льняной ефод» – видимо, впал в блаженное исступление, свойственное ему. Раньше являл себя поэтом, музыкантом, воином. Перед Анхусом изображал умалишенного. Теперь всенародно, но уже искренно, выставлялся танцовщиком, безумствующим во славу Божию: так страшен, грозен Ковчег, так трудно было его доставить, но вот теперь он здесь, в Скинии, – надо же возблагодарить Господа.

Из окна видела все это Мелхола. Вероятно, очень уж странное, дикое было в скакании Давида – вот в каком виде тот, кого она некогда полюбила! И Мелхола, царская дочь, «презрела его в сердце своем».

Может быть, «презрела» и раньше, когда он покинул ее, спасшую ему жизнь, променял на одиннадцать жен и неведомое число наложниц, теперь привел сюда насильно, чуть ли не как пленницу. Любовь ее не нужна уже: она полураба, полузаложница. Но Саулова кровь неукротима. Какая из одиннадцати жен осмелилась бы сказать ему то, что сказала Мелхола?

«Как славно вел себя сегодня царь Израилев, выставив себя ныне напоказ пред рабынями слуг своих, как выказывает себя какой-нибудь плясун!»

Три тысячи лет прошло, а все плачет Фалтиил по своей любви, все гневается Мелхола: не прощает оскорбленной любви, гарема, поругания. «Боже! Ты знаешь безумие мое, и вины мои не сокрыты от Тебя!»

Это слова Давида. Много и долго будет он еще взывать о «винах» и «безумиях» своих пред Богом. Но Мелхоле, так удивительно ему сказавшей, отвечает иначе. Холодно и недобро, но как равной. Он «веселился» пред Богом, который предпочел его, Давида, ее отцу и ее дому. «И если я еще более того умалюсь и смирюсь в глазах моих: все-таки и среди рабынь, о которых ты говоришь, и среди них я буду уважаем».

Всегдашнее у Давида: для Бога умалиться и смириться. Он, конечно, юродствует пред Ним. Но нет ли и тут связи с будущим?

Самые слова «умалюсь», «смирюсь»… так ли далеки от знаменитого: «Многие же будут первые последними и последние первыми».

Библия берет сторону Давида, против Мелхолы: «И не было детей у Мелхолы, дочери Сауловой, до дня смерти ее», – голос земли Исаака и Иакова.

Летом в Палестине необыкновенный зной. Спать в домах невозможно – устраиваются на плоских кровлях, под звездами. Так было и при Давиде, и при Христе.

В персиковом рассвете видел Давид со своей кровли в Иерусалиме лиловую дымку Моавитских гор, Масличный холм, слегка всхолмленную равнину к Вифлеему, где прошло его детство, юность. Кипарисы, оливки, виноградники со сторожевыми башнями, овцы на пастбищах, голубой дымок костра пастушьего.

Пахло, наверно, все тем же: козьим сыром, укропом, свежестью и росою пустыни.

У Давида хороший дом, но еще не дворец Соломона, просто дом, с хозяйством и службами, основательно строенный. Сам он уже не так молод: войну ведет полководец его Иоав. А царь прогуливается утром и вечером по кровле дома. И вот раз, под вечер, увидел он моющуюся женщину, очень красивую.

В том, что он захотел Вирсавию, нет ничего удивительного. Мало ли кого он хотел. Но тут все слагалось особенно. У Вирсавии был муж Урия, служил в войске Давида, у Иоава. Давиду Вирсавию привели, он сблизился с ней, и она забеременела. Он послал в войско за Урией. Тот явился. Давид расспросил его о войне и отправил домой. Урия не пошел. «Ковчег Божий, и Израиль, и Иуда находятся в кущах, и господин мой Иоав, и слуги государя моего стоят станом в поле; могу ли я идти в дом мой есть и пить и спать с женою?»

Может быть, чувствовал он дома неладное. Во всяком случае ответ его безупречен. Он остался со слугами царя. Так же поступил и на другой день.

Тогда Давид отослал его назад в войско, а Иоаву написал, чтобы этого Урию поставить в самое опасное место.

Все так и вышло, как царь хотел, – так, да не так: Урию, разумеется, враги убили, Давид тут будто бы и ни при чем, Вирсавию свободно берет в жены, но не напрасно связан он с Богом. Не освободиться и не спрятаться! Никто не знает, а Бог знает. От Него не уйти. В войнах Давиду случалось – и сколько раз! – поражать «острием меча». Не оставлять в живых ни мужчин и ни женщин, ни ослов, ни волов, но то расправлялся он с врагами. Чаще всего – с врагами Самого Бога. Моавитян, победив, разложил по земле, «размерил их веревкою, и две части из них отмерил на убиение, а одну часть оставил в живых». Это все ничего. Война так война. Довелось и Ахимелеха обмануть и подвести – там он шел к цели, не им поставленной. Пришлось так поступить! Но вот здесь: предательски, исподтишка умертвить верного Урию, чтобы завладеть его женою… «Дурен был в очах Господа поступок, который совершил Давид». До сих пор Бог говорил с ним прямо, без посредников. Теперь нечто встало между ними. Бог замолчал.

Пророк Нафан послан Им к Давиду, как некогда Самуил к Саулу.

Нафан рассказывает ему историйку: в городе жили богатый и бедный. У богатого сколько овец и крупного скота. У бедного – только одна овечка. Он ее вырастил вместе с детьми. «Один кусок с ним ела, из чаши его пила, на груди его спала и была для него, как дочь».

К богатому пришел гость. Богатый пожалел свое добро, взял овечку у бедного, зарезал, приготовил ее для гостя.

Давид вознегодовал. «Повинен смерти» сделавший это. «Ты этот человек», – отвечает Нафан. И Давиду выносится приговор: за то, что тайно он делал дурное, наведется на него бедствие явное, из его же дома. Очень он пострадает. Взяты будут и жены его, соперник будет спать с ними «пред этим солнцем».

Источник